Попутные записи

Хюсам скорбно покачал главой. Этого торговца стамбульский кадей прибил сегодня за ухо к косяку магазина — справедливое наказание вымогателям. Но же как он мог не заправить двойной цены, когда деньги наполовину потеряли стоимость? Вот приедет султан, не утихал наказанный, и мы спросим, куда делось золото, чему нам платят удвое более легкими пиастрами. Из открытой кофейни долетел смех. Какой-либо софта рассказывал анекдоты.

Куда делось золото? Он спрашивает, куда делось золото! А разве ему неизвестно, что случилось недавно в Беюк-сарае? Позвал наш султан дервиша Ал-бабу и спросил его, в чем суть счастья на земле.

Читать далее →

Догмами старика корана, который навевает много мыслей и поэзии, но стал не пригодный для управления государством. Тысяча лет прошло от времени его создания, а положения мира и народов, обычае и взгляды не существуют неизменно. С течением времени происходят постоянные изменения, коран же остается таким, как был при халифах пророка.

Поэтому богословы должны припускаться ошибок, их же подражают бойкие пристосуванце ради своей наживы. Народ перестал им верить. Повинуется, а не верит. Хвалит, а не любит. Говорит одно, а думает другое.

Правители ощущают это, каждый раз меньше доверяют своим собственным сынам и покоряют своих же людей чужеземцами — янычарами. Читать далее →

Кара-гез! Все, що было до сих пор, это Кара-гез, а он, перекостюмированный в султанский одяг узник, тешит публику так, как этого хочет Hyp Али и этот безобразный владыка. Вот он, балаганщик, расправил перед актером спину, дает ему понять, что спектакль должен иметь конец. Продолжить! За всякую цену продолжить спектакль. Играть так, чтобы она была интересной, чтобы публика просила еще и еще, не требовала опускать занавес, Гордо ступал Еслам-Герей к султанскому селямлика. Он уже был уверен в победе.

Умный Сефер Газе большой друг и мудрец! Но странное одно: чему ему не помогли капи-кулу сеймени, а перекопский бей, который послал на султанское торжище своего салердара-агу Мемета с мешком золота? Исламу вспомнился разговор с аталиком в Ашлама-дере: «Кто будет твоей правой рукой?» Мансур-бей хочет быть ею.

С Мухаммедом, видно, не удалось. А Почему? Неужели брат не лакомый на деньги? А может, побоялся бей давать золото в нездале руки? И дает их более сильному, чтобы купить хана для себя.

Но же когда взятка заходит в дверь, правда выходит сквозь окно. Читать далее →

Молчаливый Аззем-паша устроит сейчас допрос Гереям. Видишь, Мухаммеде, так же силуваний медленным и наставническим тоном вел дальше Ебрагем. — Ты не хотел быть моим другом, то поедешь сегодня на Родос, и благодари, что дарю тебе жизнь. Но оттуда уже не возвратишься.

Что имеешь сказать? Кроме поклона ногам твоим, султан, ничего ныне сделать не могу. А братнины своему с твоего высокого разрешения хочу напомнить поговорку: «Когда роешь яму, рой по-своему роста». Великий визирь молчал; Исламу отлегло от сердца: Не пригоже разговаривать подвергнутым в присутствии повелителя, но когда наместник аллаха разрешил нам, ницим, отверзть уста, то скажу тебе, дост-ака : яму по своему росту вырыл ты.

Мне же ты должен быть признательный. Ведь только три Мухаммеди правили в Крыму, ты — четвертый. Все они умерли прежде своего смертного часа, и все похороненные в Ексе-юрте на окраине Бахчисарая. Читать далее →

Дернулась глава Ширен-бея, губы сжались в злобе к синяви, тенью пробежало недовольство по лицам яшлавського и баринського беев, только Тугай стоял, как и первое — гордый, крепкий и непроницательный. Еслам-Герей подвел руку, и все, кроме Сефера Газе, вышли из зала дивану. Бывший аталик, теперь ханский визир, процедил, не двигаясь из места: Первый бой выигран.

Но это только первый бой. Неожиданно вошел в зал ханский оруженосец сеймен Селем — он три года верно ждал на своего сударя и повелителя в свите калги Крим-Прея — и сообщил: Гонец из Стамбула! Скочили углами вверх брови Еслама, спрятались за веками мышиные зрачки Сефера Газе. И не встал и теперь хан, не вышел навстречу. Пусть войдет, приказал. Высокий турок в янычарской одежде слегка наклонил главу, и здесь прошипев Сефер-ага: К ногам большому хакану!

Пришел в смущение султанский чауш, лицо его побагровело, он поклонился ниже, но на колена не стал. Промолвил: Именем солнца миров султана Ебрагема повелит тебе великий визирь Муса-паша, Муса-паша? схватился руками за перила кресла Еслам-Герей. Читать далее →

Венецеанце дали предателю приют, а султан, отвага и непомильнесть которого известная всем краям, виповев войну Венеции. Еслам-Герей слушал, сперев главу на руку. Нет Аззем-паше. Хорошо или плохо?

Может, и хорошо. Ебрагем еще дурнешим и безпораднешим станет. Война с Венецией. Хорошо это или плохо? Тоже, наверное, хорошо, так как крови турецкой выльется немало. Что ответить гонцу? Отказаться выполнить первый султанский приказ, когда еще руль не убран к рукам, рискованное.

Идти на Московетею, которой еще Мухаммед дал шертну грамоту, невыгодно. Читать далее →

Не направить ли бы к нему послов с шертною грамотой? Но же — ни. Шертувати можно с государствами, а казаки — не государство. Которая сейчас в них сила? Гарячее воздух над Крымом. Хан выжидает и торгует.

Так как в казне пусто, так как саугу подвергнутые отдают нерано, так как надо иметь много денег, чтобы не мусити больше танцевать между капи-кулу и беями, будто между мечами. «Чему не приходит хан?» — уже пятый день толклись в Мальвиних груди подозрение, ревность и печаль.

Последнего раза Ислам долго присматривался к маленькому Батира и выговорил странные слова — Мальва и по сей день не может второпати, чему он так сказал: Не допусти аллах, чтобы заговорила в тебе, как вырастешь, казацкая кровь. Еще же так как это не знать, как закончишь ты дело, что я его начал. Потом глянул ув глаза Мальвой и бросил еще одним словом — тяжело, будто ярмо надевал ей на шею: Казачка, Так ее еще никто не называл. Слово это никогда ей не принадлежало. Читать далее →

Ты же видишь, еще не пропели муэдзины к магреба в мечетях Адрианополя и баталия закончилась. Или же следует было губить себя? Я не сумею объяснить тебе того, ответил меддах Омар, чего твоя глава понять не способная.

Сказал один философ: с невеждой, которая считает себя мудрецом, не заводи разговоров. Скажу только одно: ныне погиб Кир-огли, а завтра, вероятно, погибнет боснийский предводитель повстанцев, который должен был соединиться с нами. Но важно то, что стала возможной борьба ума с тьмой. А то, что возможное, рано или поздно станет действительным. Гряде большая борьба, дервиш. Разве не знаешь, что когда в кадубе появилась хотя одна маленькая дырка, то вино все-таки вытечет.

Когда скалу черкнула трещина, то камень позарез свалится. Читать далее →

И эти мури — эти опостылевшие мури, за которыми никто никогда ее не увидит, не залюбуется, щодень больше давят, вырастают, и малее Соколиная башня, которая встала копулою-юртою над строениями дворцов. Когда-то ей можно было смотреть на мир с Еклезе-буруну на Чатирдагу, а теперь только из этой башни. И так будет весь возраст, Увянет красота, станет она такой, как старшие Исламу женщины, и тогда, неужели лишь злоба и зависть будут ей единым наслаждением в этой пышной тюрьме? И из глубин памяти выныривала иногда просьба-молитва, которую услышала когда-то возле Успенского собора: «Пресвятая богородица, спасы нас», и убивала то упоминание, испугавшись, так как возникали перед ней сотни страдних лиц, которые просили у своего бога избавлениНет, нет, она не просит избавления ни у кого, самая же хотела такого счастья.

А молитва билась, сдавленная, и скиглела, отдавая болевым щемом. Шли года, Среди унылой красоты, запертой, заключенной, оставленной самой себе для любования. Четыре высокие стены, бассейн, вытоптанные стежечки, и каждой кургузая дорога — весь мир.

А был же когда-то Узенчик в широкой долине между горами и бежать можиа было рядом с ним, куда глаза глядят, и были когда-то душистые чаери, и сказочные ночи, и гейкання юного чабана среди горного приволь В ханском дворе каждый день многолюдное. Еслам-Герей завесил меч. Еслам-Герей торгует.

Где-то там, при дворе польского короля Владислава Четвертого — хану об этом известно от купцов — трется венецианский посол Тьеполло, подговаривает ударить Порту в наибольнее ее место — Крым. Читать далее →

Здесь она выросшая и увидела мир сознательными глазами, чужие песни впервые растрогали детскую душу, чужая вера канула ядом в мозг ребенка, И уже недолго. Увидит девушка опилочные степи, сады в молочном цвете, кудрявые вербы, белостенные дома, траву шелковую — и полюбит.

Так как разве есть где-то лучшая земля? «Ты будешь третьей, но первой женой Еслам-Герея», толклась заодно мысль в девичьей памяти, муляла душу и не дряблая, не крушилась среди однообразных дней работы. Горячие глаза ханича, его буйная величественная фигура каждый раз зримеше возникали перед ней, каждый раз чутнеше ощущала на своем плече крепкое пожатие его ладони.

Где же делся рыцарь, который назвал ее своей? Погиб в битве, умер, убили?

«Что это мама снова с той грамотой? Я никуда, никуда не хочу ехать!» Аж третьего лета Ахмет перенял Мальву, когда она возвращалась от коров с бурдюком, полным молока. Мальва! Он скочив из коня и несмело подошел к девушке. Мальва, взволнованная — чей не приглашать играться «в ашики» пришел Ахмет, он взрослый, и она уже не ребенок, стыдливо заслонила платком пол-лица и смотрела на стройного скуластого юношу, возмужалого и красивого. Читать далее →