В шпитали в тапочках будет ходить, и, надимаючи налитое кровью щокасте лицо, бугаюватий начал теребить к себе, лямзить из Духновича и второй сапог. Духнович не возражал, но другие бойцы вступились за него, набросились на бугаюватого: Что ты делаешь, Корчим?
Из живого тянешь, как мародер, Корчма на миг отпустил ногу, но Духнович сам простер ему: Хорошо, таскай, забирай. В самом деле, которое ему сапог, когда он душу готовый был сейчас отдать всем этим людям, которые остаются здесь! Одну ночь он переночевал в окопе, одну бутылку пошпурив в атаке, и уже повезут его в тыл, а они, что, видно, были здесь и к нему, остаются и дальше, и кто знает, которые еще им выпадут испытание. Бугаюватий, однако, хотел быть справедливым: взамен содранных из Духновича курсантских его сапог отдал ему свои ботинки с обмотками.
Связал их обмоткой и сам еще и набросил Духновичу на шею: Мне они маловатые, а тебе будут в самый раз, Зоставшись босой, Духнович со снисхождением поплазував свыше шоссе все дальше от речки, все дальше от войны. В садиках и между домами было шумно, в одном месте артиллеристы на. руках перекочевали через дорогую заклечану зеленой ветвями пушку. Среди других, что пихали ее, Духнович узнал и своего вторая Решетняка. Товарищу Решетняк!
Тот, осмотревшись, сразу узнал в нем своего пациента. Читать далее
Подойдя к узкому подвальному окну, начал смотреть на ту сторону, за Рось, будто старался увидеть сквозь гущавинь верб группу своих разведчиков, и тропы, которыми они идут, и тот далекий, облитый солнцем железнодорожный мост, что они его пошли отразить у врага и уничтожить. День, белый день, а их нет, и можешь которые угодно строить предположения. Стрельбы не было, и вдруг за речкой среди полуденной тишины прогремел далекий, приглушенный расстоянием взрыв. Комиссар переглянулся с телефонистами, зиркнув на Павлущенка: Чуяли? Чуял. Наших разведчиков робота! Сомнения в этом не имею!
Они действуют именно в том направлении. Комиссару, видно, сразу отлегло от души. Тронулся ходить по подвалу, взволнованный, прояснилий. В конце концов они дали весть из вражеского тыла, дали услышать о себе.
Как ему стало легче сразу! Духнович будто на мир родился. Хотелось плакаты от признательности, хотелось поцеловать те грубые солдатские руки, которые так помогли ему. А дежурный уже встал, просто и обыденно вытирал руки об мокрую листву, гомонил к Духновичу: Теперь тебе сразу станет легче. Если бы это еще подорожника, но где здесь его найдешь ночью. Утром поищем.
У меня отец врач, хирург маститый, но, думаю, и он лучше бы не сумел. Солдат все должен уметь. Читать далее
Видите вон тот дом, кивнул ребятам в глубину садика. В том дому сейчас трибунал заседал! Твоего вторая, Духновичу, судят. Духнович его не понимал.
Которого вторая? Гладун там, наш лагерный бог, приговора ждет. Ты что-то путаешь. Я сам вчера встретил его, раненый бежал. А ты и поверил? Не раненный, а самострел он.
Перепаникерствовал, растерялся и бахнул сам себя где-то в кустах в руку. Ладонь прострелил, а во время перевязки сразу все и оказалось. Ну, и с этим теперь недолго: статья кодекса — и вон уже приближается развязка, Позорная развязка. Читать далее
Студенты, преподавателе разных институтов, работники учреждений, колхозники. Или по возрасту, или так уволенные к особому распоряжению «пока винтовок нам наделают» — все они сейчас здесь. Жизни ведут цыганское, ночуют кто где: по коровникам колхозных, в яслях ночами храпят и под яслями, а большинство ночует просто под открытым небом, по розтовчених скирдам или же поделав себе логова по степным посадкам, в колющей гуще одичавших абрикосов. Хлеб доставляют им грузовиками из Харькова, а воду подвозит бочками дед Лука, который крутым лбом своим напоминает студенткам историчкам афинского гражданина Сократа. Характера дед Лука веселой, не пропускает возможности пошутить со студентками, и его появление всегда поднимает их расположение духа. Сигнал подает Марьяна: Девушки, вон дедова кобильчина уже выныривает из глубины столетий. Дед Лука сидит в передке водовозки, кобыла своим задом почти совсем закрывает его, только соломенный дедов бриль виднеется из-за кобылы, как знак того, что дед есть.
Появление дедовой водовозки вызывает оживление и среди парней-пастухов, и уже котрийсь из них на всю горлянку поздравляет деда из-под посадки: Гей, деду Лука, вас Махно гука! Дед ссорится на него кнутовищем: Ах ты же, незаконнорожденный! Незаконнорожденный растет, как стрюк! К окопниць дед подъезжает улыбающийся, он не сердится, что пареньки его дразнят. Да и сам он как паренек, маленький, щуплявий, ситцевая сорочечка на одном пуговице, из-под рубашки ключицы проступают остро. Читать далее
Здесь все было уже облепленное людьми. Как обезьяны, лазили они в полутьме, те куда-то спешили, те отдыхали, уцепившись руками за металлические скобы, за стропилля, за перекладины, и Духнович, чтобы перевести дух, тоже прилип на одной из таких перекладин. Он считал себя спасенным, хотя наверху все ходило ходором, оттуда летели шматки пламени, мост весь дриготив — видно, громадина танка именно проходила по нему на ту сторону. Или это тот, что зажгли его, или это уже второй? Только этот прогуркотив, сотрясая мост, за ним снова грохот и снова шматы пламени. Танцы идут по мосту!
Их не спинений! Сквозь бутылки, сквозь гранаты прорываются, сквозь всю отвагу их студбату! Духновичу хотелось кричать от невозможности остановить их. Свыше уже и сюда падало лоскутами пламени. Горим! послышалось где-то вверху.
Так, как есть! Или хотя перескажет, что она их догонит, разыщет, найдет! Пролетают платформы, заклечани ветвями родных заводских акаций, пролетают и, не останавливаются. Будто вистрилений, пролетел с шумом мимо них эшелон, ударил тугим воздухом.
Кусая губы, Таня стоит край насыпи, смотрит эшелону вслед. Красный глаз последнего вагона быстро отдаляется, гаснет в степи. Ходим, Марьяна подала Тани руку. Одна теперь, прошепотила Таня.
Совсем одна. Ты не одна, будем вместе, прислонилась к ней. щекой Ольга. Сошли из насыпи и, снова обнявшись, побрели в вечернюю тишину, где после грохота эшелона, как и раньше, нежно, неутомимо сюркоче коньками степь.
На платформах среди станков, труб и болванок халабуди некоторые, узлы, женщины с детьми. Не успели девушки опомниться, расспросить — кто и откуда, как вдруг с одной платформы : Ей же ей, Таня Криворучкова!
Таню, то ты? Таня вся встрепенулась: Я! Это же наш завод! Разве не узнала! И мама твоя здесь! Тани, как от удара, аж взблеснуло в вече: Где она? Где мамуська? Где-то там, в хвосте эшелона!
гремели из платформы женщины. Беги спрашивай, А отец еще на заводе зостався! Таня бросилась вдоль эшелона. Мама, мама! Это я, Таня! Криворучко Таня! Мама, где ты, гремела в сутинь, в железо платформ и снова бигла дальше, а в настоящее время эшелон тронулся.
Тронулся и поплыл всей своей маскировочной ветвями и будто разъединил Таню с матерью навсегда, навеки. Чуткая какие-то окрики, видела хустинки женщин в сутини на платформах, и все то были ей матери, матери. Читать далее
И ни товарищи, ни фельдшер, который их сопровождает, никто не может ему сейчас помочь, они даже от водителя не могут требовать, чтобы не так гнал машину, так как все понимают — гнать надо. Быстрее, быстрее его на операционный стол — это теперь единое, что может Славика спасти.
«Не гибни! Не умирай! Выдержи!
» — обращался к нему в мысли Степура, с болью смотря, как Славик корчится на дне кузова, свивается судорожное, блюе кровью. Душу изрывали в клочья Степури сейчас эти мучения товарища, его стон. Сейчас не хотелось и думать о том, что это он когда-то его ревновал, ненавидел в нем соперника, алкал ему смерти. Все то отошло, згинуло, развеялось где-то за угаром, за дымом их боя, и перед Степи- роя сейчас был только товарищ, друг, брат, для которого не пожалел бы собственной крови, взял бы на себя найболючишу часть его мучений, лишь бы только стало ему легче.
Будто ребенка, хотелось взять Славика на руки, держать, чтобы не встряхнуло, и так на руках и понести его аж за Днепр, спасая из этого ада. Степурини раны тоже разболелись, пекут. Привалившись к борту кузова, он зциплюе зубы, чтобы не застонать, когда машина гуцае. Читать далее
По линии прицела глаз Степури видит куст ивняка сразу за мостом чему-то кажется, что именно из-за того куста должен выскочить противник, а чуточку свихнувшись в сторону, глаз снова наталкивается на Лагутина, на его выставленный над окопом затылок, защищенный только поднятым воротом шинели. . Досадливо одвернувшись от Лагутина, Степура видит в окопе Колосовського, что все следит из-под каски за вражеским берегом, и его соседу — сержанта Цаберябого, которого уже каждый здесь знает за громкий голос и веселый компанейский характер. Цаберябий — странная фамилия. Тысячами проходят так мимо тебя люди, и среди них вдруг: Цаберябий. Откуда?
Чему так, а не иначе? Когда-то, наверное, господа записали его так в свои крепостнические реестры, уравняв человека с волом, и так несут из поколение у поколение это наймення и прадеды его, и деды, и отец, и он сам. В его родному, Степуриному, селе много из его односельчан тоже имеют фамилии чудные, данные им когда-то господами будто на смех и издевательство; в революцию эти имена становились крылатыми и звучали грозно и славно, а в наше время некоторые из них стали именами знатных людей, орденоносцев, участников Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Отец его, Степурин, бригадир огородной бригады, тоже был участником выставки. Из земледельческого рода вышел Андрей Степура в студенты.