А сейчас разве ни, чуют они голос из вечерней полумглы. Из-за кучугурища парт появляется возле них Спартак Павлущенко. Он, видно, от Наташи. Он обпоений хмелем любви. Теперь я вижу, что любовь приходит сразу после контузии, говорит Духнович. Может, пусть бы и меня было грохнуло, чтобы я тоже этого меда испытать, А так остается только поздравлять других. Поздравляем тебя, товарищу влюбленный!
Она таки в самом деле знаменитая девушка, говорит о Наташу Степура. Видит же, как наши ребята порой выуживают из-за окна пивлитри на бечевке, знает, что иные в пидштаниках исчезают на всю ночь в поселок, тем не менее еще ни раза не накапала начальству.
В сущности, она нарушительница порядка, но, Ты с ней вступишь в брак, спрашивает он Спартака. Читать далее
Глаза были закрыты, он тяжело дышал, и кровянистая пена с каждым выдохом пухирилася ему в уголках губ. Духнович сел рядом Степури. Сидели они и молчали им чуять было, как раз в раз что-то будто клокочет Лагутину в груди и в горле. Рипив и рипив журавль колодца, где бойцы таскали воду трудным ведром, зеленели садики кругом, краснели вишнями вверху, и солнце, поднявшись, светило ярко, пятна света и теней от листвы лежали на бронзовом от весенних загаров голом теле Лагутина.
Было таким противоестественным видеть среди этих буйных садиков и густого июльского солнца столько искалеченных людей, еще звечора здоровых, цветущих, видеть возле себя обессиленное, истерзанное тело товарища — стройное юношеское тело почти эллинской красоты, Выживет ли он, их Славко? Или нальется это замечательное тело когда-нибудь силой, или нальется той упругостью, с которой недавно так легко и красиво крутило «солнце» в университетском спортзале на турнике?
Главное, чтобы его быстрее вывезти отсюда, удобнее подмостив Лагутину под главу скрученную клубком гимнастьорку, заговорил Степура. Я думаю, таких будут забирать в первую очередь? Ему надо бы уже быть на операционном столе, сказал Духнович. Вишь, как дышит. Осколком, наверное, легкого порвало. Где ты его подобрал?
Возле моста, почти из-под танка извлечение. Читать далее
Ею шумят деревья, она разлита в воздухе, она в прекрасных глазах матерей, которые приносят им к грузовикив молока, во взглядах молодиц, которые стоят между подсолнечников, уныло положив грудь свои на плетни, и во взглядах девушек, которые тоскливо смотрят раненным бойцам вслед глазами рафаеливськои чистоты, Прощальное моление в глазах, вскрики, стон, канонада и тужба материнская — это сейчас твой голос, Украина. Кто зостанеться живой, не забудет этого довику. День клонился к вечеру уже, когда их грузовики подъезжали к Днепру. Тучи заволокли небо.
Лагутин на последних километрах стонал все тихше и тихше, а когда остановились возле переправы, то и совсем затих: сняли из кузова мертвого. Здесь, неподалеку переправы, возле подножия Тарасовои горы, его и похоронили. Ч-тоью разбитую, расколовшуюся каску положили на бугорке Славиковои земли. Читать далее
Набрался духа и, замирая от неуверенности, от страха, добыл из себя сперва тихонько, едва слышно, а потом смиливише: Мама, Мама! И, задрав главу в небо, изо всех сил воскликнул, зшаленилий от радости: Мама! Я говорю!!! Рассвет, лучше всего в жизни рассвета, поднимаясь из-за терриконов, напомнило ему, что пора возвращаться в палату. Пробираясь полуосвещенным коридором, столкнулся с Наташею, она сегодня дежурила. Откуда вы? Что с вами, притворно вжахнулась медсестра стишеним голосом чтобы не побудить палат, а этот ночной нарушитель вместо ответа ухватил ее в объятие, радостно прижимал, будто пьяный.
И хотя тело ее как-то и не опиралось объятиям, но уста шептали: — Что вы делаете? Врач увидит! Пусть видит, Я же тебя люблю! Он говорил. Тяжело, с натугой, с лепетом, но говорил.
Теперь она поняла, что с ним произошло, поняла залог его души. И хотя это было дико, было против всяких правил стоять так в госпитальном коридоре с бойцом в объятиях, тем не менее некоторое время она так стояла, отдавшись на волю его внезапной, шаленистий нежности.
. Когда тронулись дальше, Таня обратилась к гречанке: Запой, Олю, что-нибудь. И Ольга, так будто мелодия уже перед этим гучала ей в души, выхватила песню где-то из пивслова, из середины. Песня незнакомая — греческая. Ольг-гречанка родом из Приазовье, из Ногайських степей. Как-то рассказывала девушкам, что она и учила в греческой школе, такие школы были во многих там греческих селах, которые потом неизвестно чему позакривано.
Ольга уже вся в песне, очаровывает степь задушевной своим голосом, а девушки, идя рядом, думают о ней, о ее нелегкой девичьей судьбе. Читать далее
Заметно похудели все, у Мороза аж скулы выпирают. Облекши окоп, ребята рассматривали Духновича и его курсантскую амуницию, которая была на нем в таком образцовом порядке.
Гладун бы похвалил. А я его только что встретил. Раненый бежал. Раненный? Разве и он наступал, Степура изумленно глянул на Мороза и Пидмогильного, которые лежали возле окопа. Не знаю, сказал Мороз. Читать далее
А совесть лучше бога. «Совесть лучше бога» — это хотя записывай, улыбнулась Ольга к Тани. Пахнет под ногами холодная пылища, муром темнеет вдоль пути гущавинь посадки.
Марьяна в тьме зацепилась юбкой за какой-то боярышник, осторожно стала видчипати. Которая здесь посадка густая и колющая.
У вас, деду, ружье заряжено? Все как следует. И если бы это кто — парашютист их абощо, сразу бы и бахнули? Еще и как! Больше двадцати лет винтовки в руках не государств, думал, уже больше и не придется.
Порвало ему и грудь, и живот, кивнув на Лагутина, сказал Степура Духновичу. Мне тоже вот и у ноги, и в плечи понагоняло, Ну, где же перевязочний, и он глянул снова на Лагутина. Давай его на плащ-палатку, подползая к ним с плащ-палаткой, предложил сержант из второй роты Грицай. Лагутин аж заревел из боли, когда они вкладывали его на палатку. Положив, потащили кюветом дальше. Духнович тем временем решил снять сапог а раненной ноги, ему сдалось, что так ползти ему будет легче. Пока он стягивал из себя мокрого сапога, возле него уже остановилось несколько бойцов, которые, видно, относили кого-то из тяжелораненых к месту перевязки а теперь возвращались снова на передовую.
Один из них — из резервистов — был без винтовки и пристав к Духновичу, чтобы он отдал ему свою. Но же как я без винтовки явлюсь? Раненному можно. Читать далее
У вас есть основания не доверять Колосовському? Я считаю, товарищу батальонный комиссар, который логика здесь должны быть такая: человек, отец которой осужден советским судом, на основе наших советских законов, навряд или так уже искренне пойдет умирать за эти законы, за этот порядок. Во всяком случае, посылать такой человека к врагу в тыл. Ну-ну?
Я ничего не сказал. Определенный только, что не среди таких людей нам искать настоящих, до конца отданных патриотов.
У вас, товарищу курсант, искривленное понимание патриотизма, промолвил Лещенко холодным тоном. Вы, несомненно, считаете, что патриотизм, это священное чувство, доступное лишь выбранным, лишь тем, к кому жизнь наше было обернутий все время своей солнечной, своей найщедришою стороной. Быть патриотом, когда жизнь тебя только по головке гладило, это, я вам скажу, не штука. Читать далее
Он приказал немедленно собрать по всему эшелону паспорта, а также все другие гражданские документы и снести к нему в вагон. Вскоре перед комиссаром просто на полу на расстеленном листе жести лежала огромная груда сданных паспортов, студенческих матрикулов, удостоверений, Курсанты другой роты, с которой ехал комиссар, обступив его, непорозумило ждали: что он будет делать со всеми этими их документами? Все поздавали? Все.
Комиссар некоторое время сидел молча над грудой их документов. Потом взял наугад ч-тоей паспорт, который лежал на груде сверху, развернул, прочитал год рождения: 1917. Взял второй: 1918. Стал дальше пересматривать: 1918, 1919, 1920. В те года, когда вы рождались, сказал комиссар задумчиво, мы в самый раз брались за оружие, в красно-гвардейские отряды шли.
Тогда мы тоже были юные, вашего же возраста или еще и младшие. Темнело на дворе, в вагоне по уголкам стояла уже теминь. Комиссар зажег спичку, подержал перед собой, пока разгорится, потом медленно поднял его к рижечка ч-тоьего новехонького паспорта и так держал. Читать далее