Попутные записи

А когда дошло к Андрейке, татарин развел руками, сказал: Большой бакшиш для султана, ефенде. Мубашир забрил мальчику живот, потом спину, раскрыл ему рта и вел пальцем по зубам, а татарин все примовляв и льстиво улыбался. Долго морщился ефенде, заперечливо качал главой, наконец забрал Андрейки и подошел к другим группам.

Отбор дани для султана тянулся к предвечерию. Андрейка оказался среди гурта ребят, которых загоняли в ворота крепости. Он протянул руки к своему хозяину, и ногаець пожал плечами и выговорил: Кесмет, Это было первое слово, которое понял Андрей без толкования. Судьба. Читать далее →

Но ты можешь принять мусульманство, наречься рабой аллаха и тогда, Ни! вскрикнула Мария, стараясь воплем убить червяк нерешительности, который теперь больно завертелся в сердце. — Нет, только не это рабство! Это легчайший рабство. Оно тебе виплатиться. За него хлеб дают на нашей воле. И купить надо его своей совестям?

Совесть тоже рабство. Свободных людей нет, женщина, покачал главой дервиш и сказал почти шепотом: Пусть ты не змиришся в души с новой верой, кто же об этом будет знать или наказывать за это будет?

Если бы ты родилась среди тигрев, разве ведала бы, что живут на миру олени? О дочери подумай, у нее жизнь только начинается. А о том, что сможешь возвратиться в свой край, забудь. Читать далее →

— Обещал аллах верующим сады, где внизу текут реки, для вечной утехи, и благие жилье в садах вечности. Я счастливый, дети мои, так как направляю вас на путь истины. — Он пристально глянул на Марию, которая, опустив на грудь главу, блуждала мыслями далеко от божьей науки.

— Сказал аллах: «Поклоняйтесь мне, все к нам возвратятся». Ныне я хочу рассказать вам, О Кара^-куре, ты же обещал, баба, попросила Мальва, ее измучило ежедневное заучивание корана на арабском языке, которого не понимала. Дервиш недовольно поморщился. О злых демонах не годится рассказывать под ночь, дочь, да еще и людям, которые не знают всех правд веры. Те злее джины всегда вокруг нас, и страшные они только тем, кто не впитает в свою плоть и кровь найправдивешу и найсправедливешу веру Магомета.

Читать далее →

Бледная, аж прозрачная кожа на лице, боязливо сжатые губы, но глаза — нет, глаза не сумасшедшие — какие-то наивные, мальчишеские, и слушает он советов верховного душа-пастыря, как послушный ученик в медресе. Ему все интересно, удивительно, несомненно, непривычно слушать даже человеческий голос, которого столько лет не чуял. Он хорошо запоминает, что должны сказать, когда его опережуть мечом, довольно быстро выучил наизусть речь к янычар. Тебе нужно быть осторожен с янычарами и пока что должен слушаться великого визиря Аззем-пашу, который знает все детали и тайны государственной жизни, Так, ефенде, «Его можно заровно выучить и на ремесленника, и на имама, подумал Регель, когда подготовка спектакля коронования нового султана была закончена.

— Он еще ребенок. Но будет созревать в тронном зале. Что из него вырастет?» Ебрагем плотно держался за поводы, сидя на буйном персидском кону, нагнулся вперед, чтобы не схитнутися и не упасть, редкая белокурая бородка торчала, будто приклеенная, султанская чалма, втрое больше маленькой головы, сгибала тонкую шею. Испуганно никали Ебрагемове глаза по людям — кто-то в толпе прыснул смехом, вспомнив, вероятно, величественного Амурата, и пролилась первая кровь в жертву новому падишаху. Читать далее →

Вероятно, не один из прохожих задумывался, прячась в тени дерева, о вечности жизни; не одного бодрила бессмертная живучесть южного богатыря, и чабан, возможно, составлял песню о мужественном дереве, которое выдерживает суховеи, жажду и безжалостное палящее солнце. Остановился возле него меддах Омар, долго присматривался к дерзкому дереву и горько улыбнулся в задумчивости.

Так как мало кто знал, что этот богатырь мертвый, что сердцевина высохшая, и корни давно перестали тянуть глубинную влагу. Кто же мог знать, что плющ, которому природа присудила ползать по земле, незаметно всасывался у поры дерева, хитро снувався тоненькими жилами по стволу к самому верховеття, изо дня в день высасывал соки, пока впявся мацальцями у корней. А тогда загордился, заизобиловал, распустив листву по чужим геллях. И не садятся на него ни пчелы, ни мотыльки, ба даже саранча не ест его. Плотный и ядучий.

Он зеленеет, пока струхлявее корни старика дерева, разъеденное плющом, пока оно свалится и укроет паразита своей трухой, Весьма рано началось в этом году лето в Крыму. Шелковица обсыпалась, не доспев, виноград не завязался, попадали желтые персики величиной с лещиновый орех, ветры не нагоняли на небо ни одной тучки. Читать далее →

«Казак», говорил Хюсам, любуясь красой юноши; «казак», дразнили его в ссорах товарищи; «казак»! кричал на него имам, когда Алем сбивался на какой-то суре корана. Это слово иногда доказывало юношу к бешенству.

А чаушлар вот следит за ним пронзительными глазами, так как не верит в его искреннюю ненависть! Это иди, скачи на крашенном кону и взгляни, как Алем воюет за найсправедливешу веру безотцовщин. Он выцарапался на мур и пришло в неистовство бросился на противников. Это казаки или персы? А, все одно!

«Смотри, чаушларе, пристально смотри и оцени же в конце концов настоящего янычара!» Надзиратель на зеленом кону заметил его старание.

Он прискакал к яничара-аги и показал на Алема булавой. А когда персидское войско было разбито и курили руины Багдада, когда янычары разбивали подвалы и выносили сокровища, пищу и напитки, Hyp Али позвал к себе Алема и сказал: Ты храбрый воин, и я хочу назначить тебя на место погибшего в бое чорбаджея первой султанской орты. И чтобы тебе навсегда поверили, что ты до конца отдан исламу и его величественности падишаху, тебе нужно, Сюда ее! махнул рукой, и оруженосцы привели перед Алема молодую женщину с распущенным русым волосами в белому фередже.

— Это наложница гарема шахского сановника. Читать далее →

Свистнул ятаган, покатила девичья глава. Тело упало Алемове к ногам, кровь брызнула на шаровары. Поздравляю тебя, чорбадже-баша, услышал Алем голос Hyp Али, и не увидел сердара за красной мутью, которая залила глаза. Она приходила к нему ночью и говорила всегда: «Казачье, сокол...» Эти слова уже не навевали запаха скошенной степи, а только злость на укоры совести, которых не смеет быть в чорбаджея. И за что укоры?

За тот детский короткий сон, который давно развеялся, который теперь стал совсем лишним? Янычары пировали. РАЗДЕЛ СЕДЬМОЙ Первое, чем войти, подумай, как выйдешь. Восточная поговорка За Карантинной Слободой тянется вниз к морю западное предместье Кафы. Весной, когда перепадают дожди, здесь изобилуют сорняки и полынь, летом они сбиваются у паклю и тлеют на ветрах; трещат без умолку цикады и лениво выглядывают из трещин голодные ящерицы. Читать далее →

Потом он снова кивнул рукой и пошел впереди, ведя их в сутенне помещение мечети. Показал на ступеньки, которым велели вверх, а сам зашел к середине. Мария подалась на галерею, зарешеченную мушарабеями, и, затамувавши дыхание, присматривалась сквозь решетку к тому, что делалось внизу. Судорожно сжимала Мальву за руку. Один за одним зашли дервиши с опущенными головами и стали в круг. Последним вошел шейх в зеленой чалме. Он сел посредине на баранью шкуру, и все тогда сели.

Читать далее →

А им, бездетным, всегда давали из сераля на воспитание мальчиков, привезенных из чужих стран. Нафеса любила их, приемышей, так, как любят соседских детей бездетные женщины. Хюсам учил их турецкого языка и корана, а сам не раз спрашивал себя: зачем это? Разве можно полюбить мачеху сильнее, чем родную мать?

И отдавали их в янычарский корпус без боли, и забывали о них, как забывают о соседских детях. А одного выхолили, а одного взлелеяли дикуватого мальчугана из Днепровских степей.

Не хотел Хюсам отдавать воспитанника, когда ода-баше пришел его забирать в янычарские казармы. Пусть подарят им Алема — в заплату за многих хорошо воспитанных воинов. Рыдала Нафеса — чей заслужила она у султана длинными годами безвозмездной работы на право иметь сына. Ведь он один-единый из всех называл ее матерью. Змяк ода-баше, смотря на слезы Нафеси, но велел позвать Алема — пусть скажет он сам. Вошел Алем, высокий, сильный, широкие черные брови сдвинулись над орлиным носом; воспылались у него глаза, когда увидел оружие, крепко сжал эфес ятагана, которого подал ему ода-баше, и пошел, не обняв на прощание названных родителей, исчез из их глаз навсегда.

Читать далее →

Рано радуешься, ефенде, сверкнул яничар-ага белыми зубами. — Чуешь, кого провозглашают янычары? Или, может, и ты посмеешь пойти против них?

Теперь понял Аззем-паша; султана отравили янычары, чтобы поставить на престол недолугого Ебрагема, которого Амурат упек на вечное заключение в дверцеву тюрьму. Не злость, а страх перед неминуемым бедствием встряхнул им, и, забывая о своем залоге, великом визирь закричал: Шайтан! Чужинце, вероотступнику! Что дорогое тебе на этом миру, кроме собственной выгоды? А будь ты проклятая, змея, вскормленная Урханом!

Об аллах, Ебрагем будет править империей! Hyp Али спокойно выслушала вспышка бессильного гнева великого визиря. Восклицания «Ебрагема, Ебрагема!» звучали уже с обеих сторон Золотого Рога, яничар-ага мог быть спокойным.

Он поклонился визиру и сказал, не пряча победной улыбки: Незыблемые устое Порты, ефенде. На янычарах выросшая Османская империя, на янычарах держится и, если будет воля аллаха, погибнет вместе с ними. Читать далее →