Попутные записи

Просила пожалеть ее — не может веры своей предать, мужчины своего, знакомитого полковника Самейла, забыть не может, Не настаивал татарин. Когда прошел рамазан и мусульмане резали баранов на байрам, привел на праздничный обод женщину в белому фередже злооку турчанку. Догадалась Мария, что это новая ее хозяйка, и занемевшая от страха: продаст ее теперь хозяин. И тогда раскаяние, позорное и трусливое, окрутило душу: чом не стала женщиной татарину, теперь же их разведут с дочерью!

Новая хозяйка сразу дала понять, какой порядок будет в дому. Вытянула из котла баранью кость и пошпурила ею в угол — жрите; кривился на то хозяин, и молчал, а со временем сказал к Марии: Не буду тебя продавать, пусть свирепствует.

Ты добрая, Мареям. Еще вчера хозяйка штурхала ее в спину и грозилась продать дочь, так как что из нее за пользу, еще вчера падала Мария на колена, обещая ночами сидеть за станком, лишь бы только не разлучали их, А ныне утром, когда турчанка подалась на базар, татарин вошел в дом, жалостливо глянул на Мареену дочь — не имел своих детей — и сказал едва слышно: Идите себе. Вы свободные, Это слово «свободные» было неожиданным для Марии, ошеломило оно ее совсем. Читать далее →

Ерунды, никто такую силу не поборет, нет казацких погонь — это выдумка несчастных для своей потехи. Нет нигде того Трясила, что трясет крымской землей, это мамина сказка. Есть только татары, которые властвуют над всем светом и делают то, что им забагнеться.

Надо с этим змиритися, иначе — смерть. Сколько дней прошло — довольно злечити. Остановилась валкая перед пятигранной башней, которая высилась над гнилой водой Сиваша. Читать далее →

Куда вдруг делось у людей интереса настоящим искусством? Ведь оно было. В добрых времена Сулеймана спроваживали из Персии и Аравии наилучших мастеров, австриец Кожда Сенан навеки украсил Стамбул восемьюдесятью мечетями, библиотеками, караван-сараями. Тогда каждый карниз на дому, каждая колонна, капитель, пороховница, тарелка, ба даже мангала становились произведением вечной красоты. И не жалели тогда денег ни мещане, ни вельможи.

Чему теперь все заботятся только о своем собственное обогащение, став равнодушными к прекрасному? Ведь когда женщина перестает заботиться о румянцах и уборах, когда начинает трястись над каждым алтыном и держит их запертыми в шкатулке, а самая ходит в грязному фередже, это все уже знают, что она стареетс И разве беда только в том, что разрушаются мечети, а вместо новых медресе строят казармы, которые на базаре покупают лучше латунь, чем золото? Галата, Пэра и Скутаре с каждым днем полнятся все больше и больше обнищавшими заемами и темареотами, что не выдержали налогов, янычарского произвола и пошли наполнять базары нищими, городские закоулки бандитами, монастыре дармоедами-дервишами, а янычарские полки грабителями. Ведь когда иметь становится равнодушной к детям и внукев, значит — состарившаяся она и собирается в дорогую на тот мир. Что случилось с Турцией, государством пяти морей и трех континентов?

Неужели она ощутила неизлечимую болезнь и перед неизбежностью смерти охладевает к тому, что было украшением ее молодости? А куда делось найсвятеше чувство турка — любовь к своей родине? Хюсам хорошо помнит бывшие походы Сулеймана Пышного, когда каждый здоровый мужчина бросал семью и дом, брал оружие и шел на войну, не спрашивая о жалованье.

Теперь же никто не пойдет воевать, пока не пошпурять мешка с дукатами. Ведь когда сыны забывают о матери, то умирает она, жебрачачи, перед соседскими порогами, А ты, Нафесо, плачешь, что неродной сын забыл о тебе, Где-то под утро заснул Хюсам в своей подвальной. мастерские, не знавая, что творится по ту сторону Босфора. Читать далее →

Наконец начали диктовать свою волю султанам. Из казарм начали выходить янычары — сыны Греции, Болгарии, Грузии и украинские мальвы.

В коротких шароварах и кунтушах, в высоких из белого сукна шапках с длинными шликами, они выстроились в ряд для встречи султана. Впереди первой орты, к которой должен был подойти Ебрагем, стоял молодой чорбадже-баша. Нафеса встала из мостовой. Хюсаме, взгляни на него, такой похожий на нашего Алема.

Сиди, сиди, дернул Хюсам жену за фередже, это командир орты, Алем же совсем молодой. Читать далее →

Черным, Кучманським, Покутським и Муравським путями пролетела с гиком татарва — кто теперь ее остановит? Закатывали Подкову ляхи, умер Сагайдачный от турецких ран, вбили Остряницю таки свои на высылке в Чугуевому городище, внук Байди Ерема обсадил дороги живоплоттю своих братьев, и прослиз по Украине позорное время равнодушия. Спрятались за осадами низкие дома, стекались к Крыму ясирне валки, пояничарились юноши и родили потурнакев степные девушки. Ой что же так как это и за черный ворон, Что над морем крякает, замугикала Мария. Певучая Мальва подтянула за матерью, и враз оборвала песню, спросила: Что это за песня, мама?

Горько поразила Марию чистое татарское произношение дочери, ей хотелось сказать, что они уже на воле и никто теперь не имеет права запретить им разговаривать по-своему. И рыжий позвоночник Тепе-оба будто упал вдруг Марии на спину и придавил к колющей земле, придавил туго, чтобы не двигалась и видела перед собой только невольничий рынок и галеры, а еще северные кафське ворота, возле которых стоят два часовые: янычар и мертвый платан, обвитый плющом. Это то, что есть, Но что же было? Был казак Самейло.

Прятала губы от поцелуя, хотя знала, что поцелует, втекала от Самейла через кладку, хотя знала, что не убежит, боролась с казаком в пьянящей полыни, хотя знала, что не оборонится, и родила ему двух соколят-синев, Ой сыны, синочки! Чьи руки расчесывают вам кудри, которая иметь вас в постели укрывает? Где вы теперь, казацкие дети? Или ходите еще по белому миру, или глаза ваши виклювали ястреба в ногайському степи, а головушку дожди моют, густые терны расчесывают, буйные ветры высушивают? Непохожий были, будто и не близнята. Один — у Самейла: чорнокудрий и темноокий, второй белокурый был, будто подсолнечник, и глаза имел голубые, как теперь Мальва, и уже и припомнить не может его лица — пропал белокурый еще к году.

Читать далее →

И пусть будет благословенный тот день, когда крымский хан Джанебек-Герей отправился тремя путями на Украину, чтобы отомстить казацкому гетману Тарасове Федоровичу за разрушенный Перекоп. � едрую плату взяли тогда ногайце из Украины — безнаказанно. Тысячи пленников пошли на сирице к Перекопу, не надеясь ни на освобождение, ни на выкуп. И слава аллаху.

Янычары пировали. Порозседавшись вокруг котла, из которого курилась ароматная каурма, они ели и крадучись запивали вином; сбоку на ковре за блюдом, завершенным померанцами и ананасами, сидел Алем и тоже пил вино. Читать далее →

Ныне больше, чем половина мира признали нашу веру, и недалекое время, когда уравняются все от шейхульеслама до моакета, от султана до цехового ремесленника. Ну, ну, вздохнула Мария. — И пока что есть сытые и голодные, хозяева и рабы. Твой Махде, несомненно, еще и не начинал. Когда слушаете коран, то молчите, может, будете помилованные, поднял голос Муравей-баба Сказал же архангел Гавриел Магометов! на горе Хире «Ты последний пророк, и в том, что ты скажешь, никто не сможет сомневаться.

Ты возьмешь из наук прежних пророков единую сущность — единство бога и будешь проповедовать божьи мысли, которые тебе единому доступные» Как можешь ты, земной червяк, иметь сомнения? Из уст пророка записали коран его халифы Абу-бекр, Осман, Омар и Али, и в нем ты найдешь ответы на все вопросы жизни На каждый поступок объяснения и оправдание, если только он не шкодит династии Османов, которой выпало нести в мир правдивую веру Лишь умей читать коран, лишь береги его от лжетлумачення, как это делают перси-шеети враги блестящего Порога. Так как учил Магомет бороться за ислам мечом, и это его найсвятеша заповедь. Сказано же в сорок седьмой суре: «Когда встретишь такого, что не верует, удар его мечом по шее». Мальва спала, так и не дождавшись сказок о вурдалакев, джинов, а Мария слушала, и ей становилось жутко от проповеди дервиша. Читать далее →

Персидский шах Сефе Е согласился на все условия Амурата. На протяжении круглого года прибывали к Золотому Рога галеры с трофеями, султан с войском возвратился аж весной. Более чем месяц готовился в Скутаре ко вступлению в столицу.

Стамбул томился в ожидании большого праздника. Наконец певсотне галер переплыли Босфор под гром всей артиллерии.

На белом персидском кону, в леопардовой шкуре, перекинутой через плечо, в снежно-белой чалме въезжал в Золотые ворота султан-победитель, с ним — двадцать вельмож в серебряных латах. Главными улицами Стамбула, встеленими коврами, ехал Амурат; народ юрмився, звучала музыка, юные цыганки-красавцы свивались в горячих танцах, звенели лютни, цитры, заливались флейты, из сотен минаретов выкрикивали муэдзины хвалу султану, и даже звонили церковные звоны на Пэре и Галате. Читать далее →

Ее втоптали в болото на Масловому Пруда самые проводники-полковники, и с того времени я уже не чтима людьми полковничиха Самейлиха, а попрошайка, Нет Украины. Это чему я должна убивать юную жизнь ребенка лишь ради памяти о ней? Нет Украины — есть Ляхистан с костелами, чем они лучшие от мечетей? И все одно я хочу возвратиться туда, поэтому прости мне мое отступничество, божье. Если возвратимся — выкуплю свою вину: молитвой, кровью, жизням.

Мария вклякла на землю и била последние христианские поклоны. А беззаботная Мальва толочила худыми ноженятами высохший тамариск, срывала желтые цветы и очарованными глазами вглядывалась в миражную даль степи: перед ней раскрывайся еще не виданный мир, тот, что был до сих пор чему-то закрытый решеткой нитей на кроснах Из детской памяти зеслизли, не оставив следа, саманный дом с темным подвалом и бранное слово хозяйки — мир запестрел перед ней красным кизилом, завязью шиповника, желтоголовым держа_-деревом и наводнением горячего солнца. Волшебный! Шумящий город, гладень тихого моря, цветистые галеры, величественные башни, стройные минареты. И ты, горбунья животное, которая стоишь неподвижно под горой, тоже волшебная! Девочка подбежала к верблюду с пучком горячих мальв, чтобы подать ему в обвислые губы, и здесь схватилась иметь, вскрикнула: Нельзя! Не дам тебя тварям!

Запхинькала Мальва, не поняв, чему кричит на нее иметь, Мария же стояла перед верблюдом, пораженная его горделивым взглядом. Чего так смотришь на меня, будто я уровня тебе? сказала, и вдруг поникшая и молча заговорила к скотине: «Когда это произошло с тобой то несчастье, что ты из свободного тура стал горбатым рабом, верблюд?

Когда переломали тебе позвоночник, и ярмо выгнуло шею? Или не за ту вину, который дал себя впрячь, несешь возрастами свой позор напоказ? Шея твоя гордо свелась вверх, но не выпрямиться ей никогда, и позвоночнику не сраститься никогда геж. Не станешь больше ни сайгаком, ни оленем, ни туром. Читать далее →

Знала, что это случится, когда шла сюда, а теперь испугалась. Дернула дочь и сбежала ступеньками вниз. И в передсенне остановил ее Муравей-баба. Ты куда теперь? прохрипел. Он схватил деснице Марии и Мальвой, подвел их вверх. — Повторяйте обе за мной, чуешь, Во имя бога милосердного, милостивого.

Читать далее →