Попутные записи

Из кого же спрашивать? Кто ответит за все это?

Колумб, проснувшись, рассматривает немца вплотную. Вот интересно, сам ли он хотел войны? Спроси его, говорит он к Духновичу. Немец, выслушав перевод вопроса, заперечливо крутит главой: нет, он не хотел. Отец его, немецкий майор, сам задохнулся в газах еще в ту войну. А чего же его принесло сюда? Он говорит, что его воля ничто в сравнении с волей фюрера.

Передай ему, говорю я Духновичу, что фюрер их еще не раз пожалеет, что это начал. Война имеет свойство бумеранга.

Читать далее →

Из окопов люди. А вы? Вы — наши? Наши. И лес людей встал. Мы сходимся ближе.

Все они с лопатами. Сколько видно в тьму — люди и лопать. Бороды, сумки, шапки, картузы, Целая землекопська армия окружает нас. Наперебой рассказывают, как копали противотанковые рвы, делали степной аэродром, трудясь к последнему дню, а потом была им команда идти по более близким военкоматам, пошли, а военкоматов уже нет, снялись уже и выехали. Читать далее →

Мы живые. Впереди нам, как скифам, степи стелются пустые. Лишь самолеты в небе напоминают: ХХ возраст! Небо огромное, степное.

Ночи сухие, звездные, запашистые. Человеческим потоком, пылищей, полынями пахнут эти ночи, из вечера и к рассвету сухими травами, евшан-зиллям шелестят. Это мы идем, оточенци. Люди вне закона, люди оборванных связей, те, кого звидусиль подстерегает смерть. Целую ночь идем не приседая.

Читать далее →

XКак-то под вечер батальоны штурмовали большую железнодорожную станцию, которая раскинулась среди голого плоскогорья, воткнутого врассыпную на десятки километров нефтяными вышками. Еще к началу боя ударом авиации были разрушены все колеи, которым велели от станции на мероприятие, и она сразу превратилась на огромный тупик, обрубленный, запертый со всех сторон. Десятки пузатых цистерн с горючим, сбившись на колеях, звонко лопались, выгорая на собственном огне. Это в одном, то в другом месте рвались начиненные боеприпасами вагоны.

Несколько паровозов еще чахкали по тупикам, вурдячись белой парой. Вся станция корчилась горячими крышами горящих амбарив, сопротивлялась на ветре растравленным пламенем, из края в край бурхала дымом. Покоробленные сухие поля на происках к станции вихрились взрывами, бушевали серыми метелями поднятой ветром пылищи. Читать далее →

Немец тоже собирается. Натянул мундир и теперь аккуратно вычесывает гребешком из своего арийского чуба пылищу и подсолнечную труху. Серьезно, без улыбки следит он, как Гришко раздает нам каждому паек — уже только по пивжмени сухих наших рационов.

Когда получили все, кроме немца, Гришко сводит запитливий взгляд на меня: давать ли, дескать, и этому? Немец понимает: от того, что я сейчас отвечу, зависит его судьба. Когда велю даты и ему, значит, он остается жить. Если же скажу не давать, то это будет означать конец, капут ему здесь, на месте.

Читать далее →

И горечь бессмысленных потерь, и бои к последнему, когда тебе забывают передать приказ об отступлении, и эти окружения — может, все это надо пережить, чтобы стать другими и победить? Кое-кто говорит, что мы поспешили высадить у воздуха Днепрогэс, говорит, однако забывая о том, что, если бы мы оставили днипрогесивську плотину целой, враг немедленно бы воспользовался ею, из хода вдерся бы на левый берег, и мы не успели бы демонтировать заводы, и в степях бы оказалось значительно больше отрезанных наших войск, чем теперь, Нет, тот взрыв сделал свое, как сделали, наверное, свое и наши неумелые контратаки на Роси, и эти последние на первый взгляд напрасные уже бои, что мы их велели в окружении. Как ничто не исчезает в природе, так, думаю, не исчезает никакое, даже меньше всего, солдатское усилие. Рассвет застает нас в посадке, далеко от дорог. Это тихое, не стряснуте войной степной рассвет, что может уравняться с ним? Что может сравниться с этой мягкостью воздуха, с этим супокоем, который наступает в природе с первой осенней серебринкою?.

. Туман плавает над степью, а сколько росы в этой посадке! Мы бредем по ней, как по воде. Крапчатая, густая, она седеет на кураях, на письме колющих гледичий, поблескивает бисером на каждой паутинке, которая опутывает сорняки.

В посадке наталкиваемся на свежие логова, которые их, видно, оставили такие же, как и мы, переднювавши здесь. Мы тоже избираем себе на день убежище в лесной полосе. Колющая степная гущавинь, которая раньше защищала колхозные хлебы от суховеев, теперь будет защищать нас от вражеского глазу. Дикие голуби — горлички — изумленно поглядывают на нас из верховье посадки, они — как наш дозор, и здесь возле них располагаемся мы. Сегодня мы имеем возможность позавтракать. Читать далее →

» А Михаил ему: «Я не лейтенант, я рядовой, это только форма на мне лейтенантская». И рассказал, как было. А тот выслушал и говорит: «Ну и будь теперь лейтенантом. Такое тебе звание за то, что ты не растерялся!» — гордо переповедала все это Федорка.

Соседок, однако, интересовало другое: Или моего там не видела? А моего? А моего, сыпалось звидусиль. Ваших не видела, только Григория Харченка из Бахтармы встретила, он при Михайловий батарее движеться.

Я им еще и ужин варила с той хозяйкой, что они у нее в садику стоят. Читать далее →

Хаецький подскакивал у пламя, бил по замку и снова отскакивал. Уже тлел ему рукав, уже потрескался пример, тем не менее замок не подвергался, А изнутри билось, гремело, скрежетало в дверь, будто зубами.

Стонало, и вскрикивало, и неистово визжало на сотню голосов. Хаецький осмотрелся кругом, искать глазами чего-то дебелишого за пример. Обломок рельса! Он был такой трудный, что другим вместе Хаецький, вероятно, ни за что его не поднял бы. Но сейчас сила его будто помножилась, и он, ухватив металлический обломок, размахнулся им, как молотобоец, и из всей силы ударил по замку.

Затрудило у руки, аж самому сверкнуло в глазах, и замок розчахнувся. Едва успел его выбить из петли, как дверь с громыханием розметнулися, и с сарая с воплем, визгом повалила сжатая человеческая толпа. Читать далее →

Кто из нас пробьется? Кто из нас погибнет в этих оточенських, заревами охваченных степях? Или, может, всех нас ждет за тем холмом смерть?

Или не в одних еще будем боях, и пропадатимем бесследно, и питимем воду из болот, и гинутимем в концлагерях, оставаясь всюду твоими солдатами, Витчизно? Но, даже гибнуть, виритимем, что после нас будет иначе, и все это больше не повторится, и счастливый человек, разряжая последнюю бомбу в солнечный день победы, скажет: это был последний кошмар на земле.

Читать далее →

Все дни он грустный, от него редко услышишь слово, только и чуем его дыхание и еще этот хрумкит сейчас, когда жует гречку, которая должна зарядить его силой на всю ночь ходьбы. Беря в ладонь порцию черной концентратнои гречки, я вижу другое — вижу, как белели нам чугуивськи гречки, когда мы отправлялись на фронт. Неужели это та гречка, говорю к Духновичу, что так бледно нам заплесневелая в Чугуеве? Она. Почерневшая.

Прежде чем тронуться, привстаем, озираемся вокруг. Неистово красное солнце садится над степью. Будто курится оно, будто только что сформировалось в снопу с тех красных вихровищ, раскаленных ураганов, которые окружают его, розбуявшись на все мероприятие. Среди пространств степных кое-где виднеются давние высокие могилы. Читать далее →