Попутные записи

Вид огневой и близких окопов сразу успокоил их. Высокое небо колосилось последними заревами.

Шовкун уже рвался с санитарами по крутому косогору. Внизу на огневых спокойными группами стояли минометчики, слушая знакомую печальную писнто. Здесь, на чужбине, среди этих австрийских большой оврагов, она как-то особенно глубоко волновала бойцов своей мучительной тоской, страстным призывом неразделенного чувства. Вон сойди, сойди, ясень месяцу, Как млиновее колет, Ой выйди, выйди, сердце^-девушка, И речей ко мне слово.Это невидимый Маковей, свернувшись где-то в сирому окопе, дал себе волю. XXВсю ночь прибывали войска.

Дорога от ближайшего тылового села к переднему краю захрясла танцами, тягачами, автомашинами. Исподволь все это розсувалося в придорожные рощи и котловины. Читать далее →

Навсегда свободные! В одного не было нашивки. Это француз.

объяснила Фоме землячка, Мосье Жан! Они не имели нашивок.Старик француз затряс к Фоме бородой, взволнованно забелькотив: Же ву, Же ву.Живую, говоришь.Хаецький приязно хляпнув его по плечу.Живи на здоровье, товарищу, И больше не попадайся людоловам в западню!

Невольники наперебой обращались к нему на разных языках, что-то лепетали ему счастливо, как дети. Хаецький понимал далеко не все, но одно он постиг хорошо — то, что это он принес этим людям наидороже, найпрекрасни-ше: жизнь и волю. Это он принес им этот живой ветреный вечер, он дарит им пространство, и эти широкие пути в родные края, и звонкий завтрашний день. Сегодня все это имело бы для них кончить, урваться навсегда. Сколько человеческих ожиданий и мечтаний удушилось бы дымом в этом сараи, привалилось бы горящим трудным потолком! Когда-нибудь важные комиссии и суровые эксперты откапывали бы на этом месте звуглени кости и определяли бы по ним, кто это был, А разве откопаешь из пепла мысли, разве откопаешь мечты, которые уже сейчас нетерпеливо рвутся в обвитую сумерками даль.

Читать далее →

Узнали, что она работает на заводе, но завод в скором времени должны выехать. И ты с ними? Там видно будет, ответила скупо и как-то многозначительно глянула на глухие, обитые цератою дверь спецотдела, возле которого они ее встретили. Остаться хочу. Как остаться? А так, радисткой, диверсанткой и кем угодно пойду, мне теперь ничего терять, сказала она с озлобою в голосе.

С девушками она розпрощалася почти холодно. В аудиториях, в коридорах на узлах с пожитками какие-то незнакомые люди; оказалось, что все это эвакуированные сюда из Киевского университета.

Читать далее →

Вместо маяка красно, тревожно светит им этой ночи горящий Мариуполь — горит порт, горит «Азовсталь». Ночь застала их в открытом море далеко от берегов. Расплылись далеко один от другого парусники, растерялись в тьме.

Кругом вода и вода. Таня, промерзши на ветре, перебралась с Ольгой вниз, вмостилася между раненными под защитой плотного трудного брезента, которым они покрыты. Холодно. Дрожь пронимает тело, а душу не побросает тревога.

Стонут раненые. Читать далее →

спросил один из молодых офицеров. Битая, но имело. Совсем плохо битая.

Недавно она перекинута сюда из Западного фронта, из Люксембурга. Офицеры призадумались. Чумаченко сердито смотрел на свою чотириверстку, пересеченную голубой лентой Морави. В настоящее время на замполита, радостно хекаючи, налетел комсорг полка Толя Домбровский. Открытки уже получены, как быть? Не знаешь — как? Немедленно в подразделы.

И читать — вслух. Читать далее →

На табличке — шестизначный номер. И здесь же рядом — фиолетовый оттиск пальцев. Надписи повторялись двенадцатью языками: русской, украинской, чешской, английской, французской, Для всех народов было заготовано «арбайтскарте»! Фома не читал.

Обернувшись к горящему бараку, он выдавливал огрызком толстой карандаша через всю «ар-байтскарте»: уволенный, уволенная, уволенный, уволенная.Подало карту девушка, которая первый опомнилось, выскочив из барака, и первое остановилось среди общей паники на Хомин оклик. Как же тебя звать, сестричка.спросил Фома, особенно старательно выводя ей свою резолюцию. Зина, ответило девушку. Кто же тебя дома ждет? Мама?

Тато? Нареченный? Нет никого. Всех растеряла за войну. Один браг где-то в армии.

К кому же ты возвратишься? — А к нам, домой. Читать далее →

Это, однако, не мешает им быть в дружбе, и сейчас я чую, как они разговаривают. Гришко — не впервые уже — рассказывает Новосельцеви о своем пятилетнем сыне: Укусит, было, кислого яблока и мне дает: на и ты накисляйся, папе. Или еще так говорит: «Папы люблю, маму люблю и сам люблюсь». А как ложится спать, то все просит: расскажи, папе, как вот ветер в лесе елками витеруе, то есть шумит, Так-то, Новосельцю, а ты, глупый, неженатый. Все спят, и я уже сплю, когда меня будит Новоселець : Товарищу командир! Что случилось?

Ничего не случилось, говорит он успокоительно. Только такое вот дело, Идите за мной, покажу. Я иду за ним туда, где в кустах, раскинувшись, храпит агроном. Смотрите, что вот у него, Из-под расстегнутой на груди Колумба рубашки что-то краснеет. Огнем краснеет на солнце, Флаг! Так вот почему он не дал себя обыскать, вот почему никогда не снимает плаща. Мы стоим и смотрим молча на тот жаркий багрянец материи.

Читать далее →

Таким, как наш старшина? Как брать Блаженки? Как все ваши «брянчики»? А вы думаете, что они такими уродились?

Думаете, они явились в прошлом году к Брянскому завершеными гвардейцами? Уверяю, что Хаецького тоже таскали тогда за ремень не згирше, чем он сейчас вас таскает. И меня в свое время таскали, и Сагайду, Не сразу Москва строилась. Но именно в том и заключается одна из преимуществ нашей армии, что мы быстро и непрерывно совершенствуемся, возрастаем, крепнем.

Быстрее, чем другие! Сегодня вы. Ягодка, просто себе рядовой, завтра ни уже хороший боец, позавтра вы — герой, победитель, любимец народа.Только в атаке не озирайся назад, спокойно посоветовал Ягодке наводчик Шестаков.Это — пагубаа.

Сев у лодки, забудь о собственном береге.Но о товарищах не забывай ни на миг, прибавил Бойко, который вместе с Шестаковим пришел в рту с 3-го Украинского.А то беда! Мы как форсировали Дунай зимой, по тонкому льду, то пришлось за руки браться, мужчина по двадцать. Возьмемся и идем так. Крепко должны были держаться, пусть вот Шестаков скажет! Если один и проваливался, то те, что шли рядом, сразу подхватывали и не давали втонути.

А если бы поодиночке тронулись, каждый сам по себе, то много кто из нас накрылся б.Ягодка внимательно слушал. Потом о чем-то быстро заговорил по-молдавски к своим землякам. Выслушав Ягодку, молдаванины заметно оживились, развеселились.

О чем вы там секретничаете.улыбнулся Черниш. Он говорит, с готовностью перевели они Чернишеви, что хозяин ему всегда врал! Хозяин его изо дня в день учил, что лучше всего в жизни самому. Наибыстрее к цели, дескать, приходит тот, кто идет одинцем через главы других.

Это таки вранье, согласился Черииш.Наибыстрее приходит коллектив. И Ты знаешь, что это не мои прихоти, это желание массы, коллектива, с которым ты не можешь не считаться, говорил в это время майор Воронцов командиру полка Самиеву.В конце концов, мы с тобой, может, за этот коллектив ордены получаем.Я уже сказал, Воронцов, и давай на этом кончим, Как сказал, так и будет. Пока все там не кончу — пусть сидят здесь. Имело чего ком захотится!

Речь шла о полковых знаменщикив. Воронцов настаивал, чтобы Самиев разрешил знаменщикам переправиться на ту сторону, как только атакующие закрепятся на плацдарме. Он ссылался на факты, обеим хорошо известные. Читать далее →

Как и ей, ему, видно, сдалось, что это на него со свистом летит уже смерть, но бомба, упав неподалеку фелюг в море, только воздела воду трудным фонтаном и никого не зацепила. На косые здичавлено ржали кони, кричала не своим голосом какая-то женщина, раненная или, может, из испуга, а тетка Федора, еще больше зблиднувши, распоряжалась: Сетки давайте! Сетки распинайте! Девушки, вскочив, начали тянуть из берега на фелюгу порванные рыболовецкие невода, путаясь, развешивали их так, чтобы было видно самолетам, что они мирные, может, таки заговорит в тех бандитах что-то человеческое. После налета повантажили на определенную для них фелюгу раненых из своего грузовика, сели с ними еще Ольжина иметь, суматошный кооператор с портфелем и тот учитель-инвалид.

Последней, просто из тачанки, к ним перехватилась закиптюжена женщина с двумя детьми — семья какого-то работника из района. Мужчина только помог ей сойти на фелюгу, из рук у руки передал детей, а сам, простившись, снова скочив на тачанку и во весь дух помчал в степь, он оставался здесь партизанить. Фелюга их уже готовая была отчалить, когда из берега, брьохаючись по воде, к ним разогнался еще один — мордастый пожарник из местной пожарной команды. Федорка люто сцепилась с ним. Он лез в фелюгу, а она его не пускала.

Что-то он ей белькотив, а она галдела на всю Билосарайку: Не пущу! Какой ты у черта коммунист?

За пьянство сколько выговоров имеешь? Вон у меня коммунист — так в боях прокипив! Вот политрук — коммунист, так в ранах лежит! Вон тот с пулеметом в посадке прикрывает степь — так то коммунист! А чаполочи нам не надо. Читать далее →

Тогда, еще енергийнише воскликнул он, передай весло Маковееви, а сам падай на плоту! Похороним на плацдарме! Черниш не мог так легко объясниться со своими. Для них надо других слов.

Прощальная тоска стоит в голубых глазах Ягодки. Чем его утешить, чем ободрить? Как растормошить силу, которая сейчас дремлет в этих широких плечах юноши, в этих упитанных, развитых руках? Тяжело? Но же ты командир, ты коммунист, сумей найти дорогую к его сердцу.Вы, Ягодка, хорошо орудуете веслом? Неплохо.

Наверное, часто рыбачили дома? Не часто, но по воскресеньям ездил, когда хозяин пускал. Какой хозяин? А тот, что я у него служил. Вы служили? Кем?

. Ягодка покраснел, как опороченный. Все вместе было, И чабанил, и брынзу делал.Зимой весь скот сам убирал, Двенадцать лет видба-трачив. Двенадцать из двадцати! И круглый год? Черт возьми, это же каторга! Таки нельзя было Иначе?

Иона тоже вон батракував, но же он только посезонное. Я н? мог посезонное, так как Я безродный. Ни круга, ни двора.

Читать далее →