Попутные записи

Вот только или не забывает он там свою отцу, или не разучится за всеми науками и муштрами мамочку любить? Своими сомнениями она и поделилась с доктором наук, которому это тоже, видно, было не безразлично. Там, где дети перестают любить родителей, сказал он, там конец всему. Оттуда и начинаются все несчастья. И прежде всего несчастье для них самых, для детей.

Жаль, что они доходят к пониманию этого, когда бывает уже поздно. Вы считаете, что и Порфир. забудет меня?

Отвыкнет? Я этого не сказал. Наоборот, мне кажется, в нем есть нравственность, богатство чувств. А что мальчик сейчас в випробах, то это не страшно. Читать далее →

А сейчас Антон Герасимович сидел над книгой, за которой давно уже охотился и которая аж это, в конце концов, попала ему к рукам, и содержала она в себе настоящее богатство — поименный реестр всех шалашей сечевого рыцарства. С большим любопытством, чем какой-нибудь детективный роман, вычитывал Антон Герасимович те предлинные списки казацких сотен, имея тайную мысль встретить среди реестровцив и котрогось рыцаря по фамилии Тритузний. Так как где-то из глубинных недр, из туманных пересказов детства перешла ему в наследство певнисть, что сам он рода рыцарского, что недаром дубовая матица в дедовом дому украшало резное — с ятями и с твердыми знаками — свидетельство о рыцарском происхождении рода Тритузних. Где-то должны быть и Тритузний, непременно где-то должны быть, с этой мысленным взором читал, вчитывался в списки реестровцив (тоже с ятями и с твердыми знаками). Ефрем Пожар! Лесько Квиточка!

Ясько Дудка! — шептали губы его, произнося каждое имя с наслаждением.

Андрушко Большой! Михаил Чучман!

Махно Заплюйсвичка. Олешко Вечный. Иван Семибаламут. Читать далее →

Только проклипався — уже имеешь думать о каком-то промишляння, так как кухни здесь для тебя нет, одной же свободой не проживешь, хотя какая она сладкая. Все дальше несло наших ангелочкив в объятие воли, несло на разные випроби, риски и приключения. Однажды по ним даже стреляли, когда ночью кружили вокруг полевого лагеря, обсаженного тополями. Сторож стрелял из дробовика, имея намерение, несомненно, полякати, так как не верилось, чтобы усерйоз он хотел подстрелить, как зайца, котрогось из них, ком же охота, говорил Гена, мучиться потом целая жизнь, ощущая себя убийцей.

А вообще на полевых залогах им в самый раз и улыбалась судьба в оскорблении щедрых и жалостливых теток-поварих. Довольно было только виповисти проникновенную легенду о том, как ехали они со своим ремесленным училищем где-то на экскурсию и ненароком отстали, отразились от своих без копейки в кармане. Читать далее →

Недоверие, взаимная боязнь — боимся мы их, а они нас. Сперва шестеро всего было, а потом целыми партиями начали их завозить из разных областей. И все такие — на людей не похожие: в болячках, немытые, замазанные, в карманах папиросы, карты.

Одного вечера целый костер из их залосненных карт разожгли. И силком не отбирали: каждый сам подходи и бросай, если совесть заговорила. А зато позднее. Иду как-то городом, когда кто-то гремит: Анна Остаповна! Ком это я, думаю, здесь нужна. Юноша подбегал такой радостный, в куртке кожаной. Неужели не узнали?

Это же я, Кукушка! Что с картами не хотел разводиться. Читать далее →

И на пенсию не пойду, пока еще этих вот бусурменив не выведу в люди. Всюду в здешних совхозах встретишь таких, что у нее за партой сидели.

Итак и не удивительно, что когда надо было в Москву на Конгресс Мира делегата послать, то Анну Остаповну избрали, с индийскими женщинами там познакомилась, видела японца, обожженного в Хиросиме атомной бомбой. Струджений, измученной болезнями Анне Остаповне нелегко дается лагерная жизнь, докторша даже посоветовала ей палаточный режим, но она и сегодня здесь, со своими бусурменами. Тим-то никак не могут ребята разрешить, чтобы их Анна Остаповна и в жару с сапой нагибалась. Они и за нее потрудятся, а она пусть себе сидит в тени под лесной полосой и вяжет сыну свитер из овечьей шерсти. Время от времени подводя главу, Анна Остаповна видит маленьких трударив, их смаглювати, в самых трусах-майках фигуры, которые позгиналися над работой, только тяпки мелькают в руках, и земля аж курится там, где они идут, заштриховывая тяпками еще одно поле. Иных не хватает между ними, вынырнули и покатили в мир клубками перекати-поля, и неизвестно, где они сейчас и что с ними — при этих мыслях тихая грусть набежит на лицо Анне Остаповне.

Читать далее →

Главное было проявить этот загадочный центр, а дальше будет проще: таблетками будут сбивать агрессивность. Не верю у таблетки, сказала Анна Остаповна. Верю в другое. Кстати, поздравьте и Марисю Павловну: она предназначена начальником пожилого лагеря, он будет носить название Бригантина. Поздравляю, товарищу начальник! сказал Степашко. Удачно решено: капитаном Бригантины именно и должен быть такое суровое лицо.

Не только суровая, а и властолюбивая, прибавила Анна Остаповна. Такая уже порода. Читать далее →

Однако все это вырастало здесь уже без него. А в каждой палатке, как в бахчевом шалаше, ароматным сеном пахнет, и на нем воспитанники так крепко спят после работы и беготни длинного летнего дня. Не одному з них и зимой мечталось о таких палатках, где и перед сном еще будешь слышать дух степного разнотравья, безсмертников, полыни и базилик. Будто вот в сказке говорят: На цветах спишь, звездами укрываешься. А после ночи, когда вместе с утренней звездой сурмач-циганчук просурмить лагеря подъем и ребята с веселым гамом вплетают из своих шалашей бунгало, то и на дворе их цветы встречают, так как отряды соревнуются по красоте цветников, и возле каждого палатки полевые цветы стоят в керамических вазах-амфорах — те же таки безсмертники, базилики, василька, и никто тех ваз до сих пор не потрощив?

Читать далее →

Влюбленная, говорит он о ней. Из чего это он взял? Несомненно, имеет на внимании ее прогулки из Степашком. И или это же любовь? Скорше — просто дружба, искренняя, товарищеская, немного ироническая. Настоящая любовь, которым оно ей воображается, то всеобъемлющее, слипленне, или придет оно когда, или и совсем ее обойдет?

Наверное, могла бы полюбить такого, как тот сивочубий в плаще, с синими тоскующими глазами. Тот, что его уже нет, что где-то на таком вот холме в последний раз зболеним взглядом мир обнял. В вечность отплыла его бригантина. В, как он глянул на Марисю круг ворота во время прощания! Одним взглядом так много можно человеку сказать.

Приумолк Берестецький, вместе с тем где-то из глубины урочища соловей подает голос. Говорят, уменьшается на миру соловьев.

Хамов на миру бильшае, а соловьев уменьшается! Неужели планете в самом деле угрожает разлука с этим сереньким, самозабвенным, нежнейшим своим поэтом? А с кем же делить то чувство, которое поднимается, растет в тебе, хотя и не знаешь для кого?

Непривычный залог переживает душа в этом странном урочище Чортуватим. Читать далее →

Тритузний я. Никакой я не Саламур, незлобиво объяснил посетительнице. Начальник режима. А Саламуром стал из ласки вашего синочка, это он — семибаламут!

меня так окрестил! . Это на него похоже, мнимый посуворишала иметь, хотя в души только улыбнулась с затаенной гордостью. Ли не болел он здесь у вас? Не бесчинствует ли?

Сам расскажет. У нас, правда, свидание только по исходным, но для вас сделаем исключение как для знатной виноградарки. Я тоже дома виноградом занимаюсь, ну у меня ризносортиця, больше полудикие, не то что ваши сенсо и карабурну. А посетительница снова за синочка: Это правда, которая отряха мой пруд здесь у вас ударником работы? Что не лацюга, то не лацюга, признал Антон Герасимович. Хапкий ко всякому делу, а это уже незаурядный плюс.

Читать далее →

Экспресс! Ребята схватываются, вглядываются в то чудисько, далекое, мимойдуче, что огнями из тьмы и железным дрожанием протинае степь, розруйновуе этот тихий, звездный, кониковий мир. Ах, змея. Бугор замышляет совершить нападение на один из тех ночных экспрессов, что они ему чего-то ненавистные, в частности тем, что курортников к морю везут и разных маминых сынков толстоногих, в коротеньких штанишках, которые хотя ростом высшие за матерей, а их за ручку еще водят, тортами и мороженым запихивают. Бугор не понимал, чему ребята не поддерживают его воинственности. Те чебуреки, которые где-то не для него шкварчать, ему, видно, подвергают упорство, он алкает нападения, ему бы это бить, крушить, просто отсюда бы броситься навперейми поэтому экспрессу, где освещенные окна пролетают, змигують, как летающее видение ч-тоьего благополучия, комфорта, уюта, жизненной влаштованости.

Фираночки там в них на окнах, ухватить бы каменюку в-под насыпи, и вот вам по фираночках, по стеклу, чтобы только брязь! и брязь! на щепки. Его охватывает экстаз зл-веселого сумасшествия, он, сорвавшись на ноги, мерщий искал грудки, рвет сухогруддя, с бранным словом швыряет и швыряет по тем недосягаемым окнам, и, наверное, ему вчуваеться, как звенит разбитое стекло, так как он аж сатанеет, выкрикивая: Нате же вам! Нате! Вот вам фираночки!

Коды не стало летающего огневого дракона, когда исчез он за горизонтом, аж тогда Бугор, испытав этого пасмурного удовлетворения, присив круг ребят, запыхавшийся, будто после настоящей битвы с экспрессом. Нашел сигарету, начал прикуривать, спички в его руке обламывались, едва вспыхнув, и видно было, как дрожат ему руки, аж Порфир не удержался: Руки трясутся, будто кур крал! Заткнись. Прикурив в конце концов, Бугор бросил спичку, не затоптав, пришлось это сделать Кульбаци. Так как с огнем в степи не шути.

Читать далее →