Попутные записи

И речки и воздуха загрязняют по всей планете, сказал Гена. А планета же наша одна, второй такой нет. Ибо и оно, нахмуривается дядя Иван. Каждому следует бы думать, что хозяин планеты — это ты — человек, который, кроме нас, на планете — никого.

Не лев, не тигр, а человек в природе старейшая! Итак по правую старшего тебе нужно защитить и дерево, и птичье гнездо, и насекомого.

Можем все теперь, все нам по силам. Леса на безлесье разводим, речки возвращаем, живительную влагу даем в степь, это же здорово, правда? Только же, проектируя плотину, скажем, подумай и о том: а что с устьем будет? Чему камыши в устье начинают высыхать, нерестилища гибнут?

Чему не беспокоит тебя, что птица разлетается и соленая вода подступает из моря вверх аж так, что дельфинчуки уже имело не к Комишанки заходят. Об этом пусть дядю думает? За судьбу устья пусть только инспекторам болит? Заметив, что ребята присмутилися, дядя Иван улыбнулся: Ну, и мы не из тех, чтобы духом падать, нам это решительно запрещено нашими инспекторскими правилами. Читать далее →

Портит расположение духа ребятам новый надсмотрщик от службы режима, он только устраивается к ним, проходит экзаменационный срок и, может, поэтому на все въедается, такой прицепа оказался, что ребята сразу его невзлюбили, для них он с первого дня Аллигатор, или просто — Крокодил (Хлыстик уверяет, что очици в нового в самом деле похожие на крокодиловые). Неизвестно, откуда и взялся; те говорят, с гесивськои охраны его выгнали за пьянство, другие, что он якобы срок отбывал на камышитовом заводе. Пригорблений, желтолицый, втянув главу в плечи, перебегал от дерева до дерева, винюхуе, где что не так, кого на чем можно бы зловити. А здесь в самый раз и возможность случилась.

Из консервного завода завернули несколько ящиков с черешней, где был выявлен фальш: снизу подложены веточки с листвой и груддя земли, а черешней сверху только прикрыто. Надзиратель ревностно взялся доискиваться виновника, с подозрением бросался к каждому: Наверное, твоя работа?, аж пока Бугор незаметно для других и, будто ради шутки, кивнул ему на Кульбаку, на передового: то он, дескать, выкинул. Это можно было считать за шутку, однако придира сразу ухватился, давай мерщий сгонять злость на Кульбаци: Это ты такой ударник?

Глаза замыливаешь? Грош цена твоим рекордам! И вверху вот, кивнул на дерево, на вершечку позалишав, то для кого? Для воробьев? Это не моя черешня, буркнуло мальчонку, оскорбленный подозрением. А чья?

Кто обрывал? Тебя спрашиваю! Не скажу. Ага, втаюеш! Тогда лезь сам и позривай мне к последней ягодини! Не полезу!

А я говорю: лезь! Ни и ни! кричал мальчонка, доказанный немного не к слезам, так как в самом деле же не его это была черешня, и ящики бракованы тоже не его, все ребята знали об этом. Читать далее →

Кибчик степной высоко застрял в небе, и Берестецький направил свой взгляд туда. Мир для человека должен быть всепроходной, без любых препятствий, как то небо для птицы. Планета существует для всех в равной степени, в одинаковом праве. Всепроходной, но — для человека, не для руйнача, не для хама, уточнил Валерий Иванович. На хама смирительную рубашку, это ясно, согласился Берестецький.

Но я имею на внимании именно человека. Мне хочется вообразить ее даже без травяного барьеру. Вот, скажем; возможный ли в нашу космическую эру всюдипрохидець типа Уленшпигеля, или Сковороды, или Дон-Кихота? Сделать бы эксперимент; палку в руку, птицу на плечо и — в путь. С какой целью? улыбнулся директор. Читать далее →

А он будто угадал их встревоженность: Видпровадити бы это вас куда следует. Так как чего же бродяжничать без прока. Даже обязанный — взять и отправить, как это принадлежит с бродягами делать. Однако нет, не стану пока что. В конце концов, у тебя, он обращался наипрежде к Порфиру, своя глава на плечах. В таком возрасте, как ты, я уже бескозырку носил, пояс с моряцкой бляхой и, конечно, обязанности свои знал будь здоров. А формой как дорожил!

Ведь в ней тоже — честь моряка. Когда ветер, бывало, схватится, зубами ленты держу, чтобы любимую мою бескозырку бродяжническим ветром не вздуло. Вот так оно, ребята. Браконьеров брать за жабри — это, конечно, дело, и оно, надеюсь, от тебя, Порфир, не убежит, ты им еще дашь пить, но запомните себе оба: наибольшая победа — это та, какую приобретаешь над самым собой. Читать далее →

Сознательно презрела условности, из собственной воли пошла! Этим она теперь более всего и заинтересовывала Марисю.

Она пошла за своим чувством, за силой страсти, а ты? Ты — или смогла бы? Чтобы сделать какую-то приятность виноградарци, сказала ей: Мы и вас пригласим на костер к нашим лагерным.

А меня за что? За которые айсберги? За что?

прищурилась учительница. Благодаря вам одной пустыней будет меньше на планете! Самую природу делаете досконалишою, вносите у нее ум и душу, а вы спрашиваете за что. Растет там, где не росло, родит там, где не родило — разве же об этом не следует будет нашим послушать? То, чем вы сегодня занимаетесь, завтра вообще, может, будет важнейшим в жизни. Из черешен должны были вот-вот возвратиться.

Антон Герасимович, глянув на часы, сообщил об этом. Читать далее →

Как нигде, чувствует здесь полноту своей власти, ведь каждый, кто к тебе обращается или мимо тебя проходит, обнаруживает тебе почет и уважение, так как ты ведаешь ворота, стоишь при том найсерйознишим рубеже, от которого начинается режимная или безрежимная жизни. В будке прохлада, здесь даже в середлиття жары нет; стены толстые, намуровани еще монастырскими каменщиками, а окна заслоняет от солнца лапатий, воспитанниками посаженный виноград.

В спокойному и возвишеному (как он сам говорит) залоге духа находится Антон Герасимович. Вооружившись очками, сидит возле столика над развернутым фолиантом, одним из тех обстрьопаних старопечатных книг без начала и конца, который каким-то чином попадаются время от времени у руки начальника режима. Имеет страсть он к книжкам редчайших, откуда-то чудом добытых, за это жена его называет дома чернокнижником, конечно, больше ради шутки.

Процесс чтения старопечатных книг нравится Антонови Герасимовичу не только сам по себе, а еще и потому, что имеешь потом возможность неожиданным выпадом загнать в глухой угол котрогось из этих школьных мудрагелив с институтскими дипломами, прилюдно вотрешь носа кому-то из них, зацитувавши при случае наизусть что-то такое, как, скажем, указ Петра Первого от 9 апреля 1709 года за номером 1698: Нами замечено, что по Невскому прошпекту и в ассамблеях недоросли отцов именитых в нарушение этикету и регламента штиля в гишпанских панталонах и камзолах, расшитых мишурою, щеголяют предерзко. Читать далее →

А от него и красивая. Чему любовь всегда красивая? Чему злоба всегда безобразная?

Марися, решительно отодвинув телефон, присела на край стола, выставив стройные свои ноженята, и все щебетала к Антону Герасимовича. Яська, сына Анны Остаповны (Ясько — имя какое чудное!), она уже, оказывается, пригласила выступить возле костра на открытии пожилого лагеря, пусть о той своей конвенции расскажет, о штормах и айсбергах, такое юным бригантинцям только подай, они будут в захвате!

Возбужденно звенел, переливался тот щебет молодого счастья, а посетительница, склонившись, сидела с пучечком васильков притихло, и, если бы дано было читать Мариси ее мысли, наверное, прочитала бы: Из всех стран наилучшая страна — Юность. Но кто отлив от ее солнечных берегов, поэтому назад нет возврата. Нет таких кораблей, нет таких бригантин, чтобы туда возвратили. Разве что песня иногда занесет человека в того край на своих нестареющих крыльях. С унылым усмихом протянула василька Мариси: Это вам.

За то, что хлопочете моим разбойником. Или, может, он уже чемниший пруд? Какой он сейчас? допрашивалась иметь с надеждой.

Читать далее →

На островах, там роса как вода, просто купаешься в ней, как тогда, когда научная станция была устроила на острове свой пикник на День Победы, и гуляли допоздна, и мама с росинками на ресницах при месяце пела свою любимую Ой черная я си, черная. Петь, совсем видмолодила, стала как девушка, кажется, и о Порфире забыла, жила где-то в других, в девических своих небах.

Очень красивая тогда была, красивиша, чем когда. Только жаль, что о нем забыла. Никто с присутствующих о Порфире тоже не вспомнил, не позвал, не спросили — ужинал он или нет, или ряской только и питался, как утенок, который целый день шубовскае в воде, всеми забытое, никому не нужное. Ревностью мучился того вечера, из камышовой засады выглядывал, следил, как мамуня, полная вечерней красоты, пидхмелена и веселая, катает с поклонниками в лодке, и смех ее чуять, и далеко потом над водами ложится ее зболений пение.

Читать далее →

А будут глубокими эти чувства, то будет и способность идти на подвиг. Смотрю на вас и думаю; такая вы молодая и согласились пойти на чужих детей, взять на себя хлопоты с найтруднишими. А они уже мне не чужие, улыбнулась Марися. Здесь воли-неволи породнишься. Теперь могу сознаться: не раз к слезам доказывал, думалось даже временами: прочь брошу школу, к бесу всех вас! В глаза тыкаете, под партами лазите, затеями своими к краю вимордовуете.

Ну, а потом втянулась. Читать далее →

С кулаками набросились, озвирило ногами месили старика — в больнице потом было выявлениный, что весь он в сплошных синяках от побоев. Внутри что-то повидбивали, глухо рассказывал дядя Иван. Так ему обошлась и черная глыба. Я всего и не знал. посмутнилий, сдавленным голосом выговорил Порфир. Ничто бы так глубоко не поразило его, как это, что он здесь узнал о дедушке, о всех обстоятельствах той драмы ночной.

То последнее лето, когда дедушка сторожил, Порфир часто бегал к нему на виноградники, и были то, может, наилучшие дни его жизни. Старенький велосипед стоит под шалашом, орлик сидит сверху, на гребне шалаша, а они с дедушкой возле костра варят бекмес, или кулиш, или просто беседуют о всем на миру. Дедушка такой уже сухенький был, с одной же легким в груди жил — и это они его ногами месили, мракобесы. Читать далее →