Попутные записи

Это, по-твоему, я навсегда им его ответила письменно? бурхнула она гневом и к главе. На родное дитя не имею права?

Имеете, имеете! взволнованно, с искренним сочувствием заговорила Марися Павловна, подступив к женщине. Возвратится он к вам! Разве мы не понимаем, кем он для вас есть? Женщина даже не сразу и узнала учительницу, внимательно и сурово глянула на Марисю Павловну, будто через силу стараясь втямити, что она говорит. И ничего страшного за ним, еще лагиднише говорила учительница, душой он добрый и в школе совсем не наиболее плохой. Марисин тон и ее слова, видно, справили впечатление на мать, она после этого не так озвирило глянула на учительницу.

Правда? Не наиболее плохой, говорите? Уверяю вас! Мальчик — один из наилучших.

И будто что-то произошло с женщиной, враз ее, человека розбушованих чувств, будто подменили, пламя гнева, негодование, роз'ярилисть стали опадать на глазах. Упокорена, стишена, она дала учительнице взять себя под руку и одвести вбик, чтобы и там слушать с ее уст обнадийливи слова о сыне. Люди видели, как страстно что-то там говорила ей учительница, с выражением серьезного доверия и душевного напряжения заглядывая молодицы в ее страждущее, разнервничавшееся, розпашиле лицо.

Читать далее →

Кричала в самый раз и рамениста дама в очках и в рыжих буклях, которые возле могилы цеплялась к Кульбаки с допитками. Наклонившись, она люто докрикувала на берег, что преступник на судные, что матросы, дескать, самые его перепрятывают: Они в заговоре с ним!

Дали ему приют! Самые покрывают!

Это вам и не проходите мимо!. Ревностная гражданка, она потом к самой грязелечебнице, не унимаясь, на разные порядки будет толочь все о том же, как первая заметила этого малого преступника, который крутил возле кургана и на женские сумочки посматривал, а здесь — к чему наглость может дойти! даже на судно убрался, и, когда она, проходя, проявила его в уголке под трапом, он так оттуда оскалился — думала, за ногу укусит! Здесь он! Здесь!

звучали из судна сигналы подтверждения, из которых отличался голос котрогось шутника: Все сознательные — стройся! Начались ловы. Целая веремия снялась на судные, поднял гвалт, тупотнява, все там ходором ходило.

Марися Павловна стояла на березе и отсюда следила за развитием событий, ей до боли стыдно было за все, что там происходило, она не могла преодолеть в себе чувство унижения, даже какой-то обриди. Ловят человека! И или это уже само по себе не дикость? А ты, педагог, утонченная душа, интеллигентка, стоишь здесь и губы кусаешь, преисполненная гризотами совести, изнемогая от стыда и унижение. Гризоти гризотами, но где же выход? Укажите его, если знаете! Посоветуйте, дайте рецепт, как иначе утвердить над ним свое право воспитателя и как от него отвернуть бедствие будущее, может, тяжелому преступлению преградить дорогу?

Операция набирала размаха, судно аж гудело, люди перекрикивались, разгораясь в своим веселом ловецком азарте. Ибо, что беглец теперь уже никуда не денется, следи лишь, чтобы не выпрыгнул за борт, и потому становились вдоль бортов, растопырив руки, создавали будто живая изгородь из людей, и все были в веселой готовности перенимать, хватать. А оно, то малое, непокоренное, ну что тебе молния пулевая, перекатывалось из носа на корма, из корма на нос, где-то из трюма враз вымчит на верхнюю палубу, и, почти ухваченное, снова вив'юнювалось, вырывалось, затравленное и плохо, никак не даваясь к рукам. И держите же крепче! Или вы умышленно его выпускаете? слышались погуки. Читать далее →

Из тех плавневых месячных ночей и из жажды молодой зиткалося то, что станет потом синовим жизням. Ой черная я си, черная, Чернявая как цыганка. И хотя не черная и не цыганка, а как вдохновенно пелось ей тогда этой впервые услышанной песни возле костров вечерних! Карпатские лесорубы, которые с ними ее капитан подружился, где-то из гор эту песню сюда принесли, завербовавшись плавню корчевать. Готовили дно под затопление, валили вербы возрасту в три обхвата, после того еще взялись и за камыши, косили их для целлюлозного, а если бы дальше, то еще, наверное, тоншим стало бы их занятие, уже, наверное, паутину бы косили! И дальше строение вошло в берега, лесорубы поехали назад в свои горы, в того Рахив поднебесный, брандвахты еще некоторое время стояли припнути в плавнях на якорях, а потом и они заснялись, и капитанова баржа была переведена на другую линию, позвало его другую жизнь, другие грузы возить. Поехал, еще и не знавши тогда, что у него сын где-то здесь будет расти, в этой Комишанци.

Состоять в переписке? А нащо? Сколько их вспыхивает, таких кохань новобудовних, лисоробробницьких — они не состоят в переписке, пройдут, прошумят, Будто ливня весенние, да и нет, только разве где увидишь костер вечернее, напомнит оно, как ты хворост тогда в плавнях жгла и крюки нацепляла на стороны верб неликвидных, что и в огне не горели, их тракторами видтягували прочь.

Прошло, отпелось. Иногда разве что фантазиями тешит себя: как вырастет сын и будет уже курсантом морским или летчиком, повезет она его в тот город портовое, где ее любовь приписана, скажет ему: Знайомся. Читать далее →

Позалишалося в этом края немало разных урочищ, которым еще в давних-давнах кем-то давано имена, временами чудные, такие, как Гапчина Пазуха, куда ездят из совхозов на маевки (Антон Герасимович уверяет, что было здесь когда-то даже урочище под названием Тритузне, название такую встречал в каких-то старопечатных книгах, так как он отчаянный краевед и имеет сентимент ко всякой прошлого). Кроме Гапчинои Пазухи, известные еще здесь урочища Домаха, Жабурянка, Волчий Овраг, или Куркулак, Кандзюбине, Чортувате. Это последнее особенно привлекло внимание Валерия Ивановича и его спутников, так как отсюда наиближе было до полей и виноградников совхоза Степной великан, с которым школа заключила трудовое соглашение.

Кроме того, по кряжу над урочищем сохранился немалый лоскут целины — в самый раз там удобно будет палатки ставить. В один сторону — степь, во второй — сияющие пространства гесивського моря. Осенью оно как розштормиться, то добивал крутой волной вплоть до этого холма, рвет, отламывает отсюда глыбы чернозема и глины.

Сейчас море пока что спокойное, и белебень кряжа всуциль белеет ромашками. Читать далее →

Если надо, то в шкилци его еще и перешколюють, т.е. пересаживают, чтобы только чубученко твой лучше рос! И вот, когда здесь именно кипит работа и женщины едва успевают с чубуками за трактором, появляется из сугробов еще не торканих ошарпаний автобусик с повязкой на лбе и начинает допрашиваться, где же здесь Оксана Кульбака, гектарниця, и или не прибегал к ней беглый со школы сынок? Гектарниць аж привело в негодование это. А вы же там, уважаемые, для чего?

Вот ты, деду усатый, это к Тритузного, которого там беса пасешь? Не прибегал ваш бурсак, а если бы и прибежал, то разве бы мы выказали? Ищите его в борозде между чубучатами, может, там он сидит и из пастухов своих в горсть смеется! Вы их лучше не трогайте, отозвался от трактора закушпелений юнец и скаламбурил: Наши гектарници-аси языками жалят, как осы. Доктор наук и тот их остерегается.

С Оксаной у искателей и совсем встреча не состоялась, ей выпало сегодня подменивать бригадира, и потому где-то это поехала с саперами осматривать новый участок. Пришлось так и отбыть ни с чем. А вскоре автобусик уже остановился на Комишанський пристани под осокорями, и водитель, еще и мотор не выключив, спокойно кивнул в сторону причала: По-моему, он там. Экскурсанты, з'юрмившись возле трапа, именно заходили на пароплавчик и, как сдалось водителю. Одно слово, участники поиска вынужденные были обратиться к капитану судна. Отозвав его вбик, Степашко, как работник милиции, серьезным тоном начал расспрашивать, не пробрался ли к ним временами на судно безбилетный пассажир.

Пацанок такой. Читать далее →

Мижкучугурни ями и впадины, которые их комишанци зовут сагами, летом будут налитые песчаной жарой, все живое здесь сгорит, поскручуеться, а сейчас саги цветут, будто оранжереи, и когда идешь, аж боязливо среди маков ступать, чтобы не сломать цвет. Выбрав место, откуда было хорошо видно школу, залег на холме под кустом заячьего холодка, замаскированный веточками, как дозорный на границе. Школа вон твоя, новая, двухэтажная, из силикатного кирпича. Облегченно все там вздохнули, наверное, избавившись тебя, избавившись в конце концов заводияки. Наукам отдаются твои товаришочки. Несомненно, и о своем вожаке забыли, а он вот здесь, так близко от вас, подкрался между сугробами и ждет. Дождался перерыва, когда школярчата, высыпавшись на двор, с криком, шумом бросились гонять мяча.

Учитель физкультуры Николай Дмитриевич тоже присоединился к малышам, лишь Порфире там нет среди их форвардов. Читать далее →

и стриб! и верть! и круть!

обогнал Саламура, зловив жаренного петуха за хвост. Жаль, Гено, который тебя не было, я бы и тебе научил.

Я не смог бы, тихо возразил Гена. Никогда не ходил в мешку. Смог бы, уверил его Порфир. Чего в воде один тонет, а второй плывет? Так как привычку имеет, знает, как надо ногами молотить. Сейчас он был щедрый, великодушный, все свои тайны открыл бы товарищу, лишь бы бы только ободрить Гену. Научил бы его не только ходьбе в мешку, а и искусства рыболовецкого лова, только — честного, так как это же не штука сандолею, как вилами, рыбы нахватать, когда она потомство закладывать идет.

Читать далее →

Антон Герасимович в дискуссиях раз в раз прибегает к этому неотразимому аргументу с сыновьями, и чем здесь возразишь? И вдобавок Степашко и сам хорошо знает обеих его сынов, так как, когда приезжают улитку, старый каждый раз устраивает в их честь бучне гуляние на острове, пения тогда звучат над водами к поздней ночи, и Антон Герасимович на радости зовет к гурту каждого, кто только на глаза попадет. Не так оно все просто в жизни, ведет своей старик. Пусть там уже, на Западе, розгильдяив патлатых нарозводили, от наркотиков зарятуватись не могут, а наш народ, он к дисциплине привык, спартанство, суровость в самом характере его. Через то и толку, что режимные школы шире надо внедрять и к таких, как мы, недрюкованих, внимательнее прислушаться. А то вот я сколько предлагал нарастить мур, поднять его на метр или и на два, а послушались? Никакой мур еще никого не удержал, отозвалась в конце концов Марися Павловна.

Хотя и к небу вимуруйте его! Надо, чтобы у правонарушителя исчезло самое желание убегать, убежденно прибавил Степашко. А ограды наращивать, замки побильшувати — это средневековье.

И кто это говорит? неодобрительно сказал Антон Герасимович. Тот, чья служба только то и робы, что ловы их ты акты на них составляй.

Читать далее →

И он таки довел свою артистичность, сумел так тебя надуть при первой возможности. Все твои усилия, совета и наставление сейчас ему, наверное, только повод, чтобы над тобой где-то посмеяться, зубы пошкирити с такими же непоправимыми, как и сам.

Столько энергии израсходованы — и марно-марнисинько. Душу вкладывала, своим жертвовала ради них. Временами и в кино было не идешь, а морочишься с ними, все свободное время отдаешь для индивидуальных бесед, на спорт и кружковые занятия, хотя и приходилось чуять: Это вам не студия, Марисю Павловна, а спецшкола. Но она имеет свою мысль относительно этого, да и коллеги, казалось, надлежащих образом оценивают вольовитисть молодой учительницы, ее способность зажечься работой, уступить личным ради интересов коллектива.

В маленьком теле — большой дух. А что же он выборол, твой дух, в этом вот конкретном случае?

Или, может, и совсем упал он на грунт бездуховности, раннего цинизма, эмоциональной глухоты? В нет, в эмоциях ему не откажешь, у него их, может, аж слишком, только все свои, химерические, как и эта комишанська его упорство, которое одним махом свела на нет, на усмешку выставила все твои иллюзии! Чуткая моя душа, которая здесь не обойдется без чепе, снова гудит Тритузний. За таким фруктом надо было в сто глаз смотреть, а мы ему: вот на Дон-Кихота читай, скоро Матюшу в Мартыне Борули будешь играть. Читать далее →

). Пока ходили, насобирала Марися букет цветов полевых, спутники ей также в этом с готовностью помогали; цветы простенькие, невзрачные, а сложилась богатая гамма цветов, слегка приглушенных, обвитых туманцем. Гляньте, как у французских импрессионистов, показала букет Берестецькому, и он миркнув в ответ, который здесь что-то есть. Группа воспитанников — командиры отрядов — живо обсуждала с директором план будущего лагеря, и, когда картина в целом вырисовалась, Юри-цыган спросил не без иронии: А где же будет ограда? Это хотелось знать и Мариси Павловне, так как она считала, что когда всего надлежащим образом не предусмотреть, то из лагеря их вильнолюби легко могут порозбигатися. И хотя сторонницей крутых ограничений ее не назовешь, однако была удивленная, когда Валерий Иванович твердо сказал: Никакой ограды. То есть как?

А так. И объяснил, что их палаточный город, лагерь юных и свободных людей, будет иметь лишь символическая границу — опашут его плугом, да и все. Борозда, видвалена ломоть — это будет единая познака, которая отмежует правонарушителей от белого мира. Только уже эту границу, сказать бы, границу совести, без разрешения никто не переступи, не нарушь! А то даже и видорювати не будем, просто там по периметру, сделал широкий жест Валерий Иванович, оставим при кошении ромашковый бордюр, полоску нескошенных диких цветов: они и будут править для нашей честной публики за непереходимий барьер, станут муром найнадийнишим. Граница совести, и все. Согласие?

обратился он к командирам отрядов. Читать далее →