Попутные записи

Гул, гул, гул, Бог войны будто только сейчас это полностью разворачивал свои божественные силы, неутомимо сотрясая территории двух соседних стран сразу. Через несколько минут свыше полками пошла на мероприятие авиация.

Казалось, что самолеты идут совсем беззвучно, немыми силуэтами, исключив все свои моторы. Гул эскадрилий целиком перекрывался гулом наземной артиллерии.

Лишь громовые взрывы фугасок по ту сторону речки раз в раз свидетельствовали, что и на самолетах бьются ч-тоьи напряженные сердца в унисон сердцам наземных войск. Пехота, которая лежала по берегам, встала во весь рост, обвитая тучами дыма. По рештках сорванных мостов, по шатким фермам, которые выглядели из воды — на ту сторону, на ту сторону!

Разведчики Козакова бросились вплавь. Читать далее →

Союзникам туда, кажется, даже ближе, чем нам.Козаков скосил на Павлюгу своим зеленкуватим глазом. На союзников надейся, а свой ум имей. Ясно? Ясно.

Аллюр три креста! Перебрасываясь на скаку словами, разведчики вместе с тем внимательно осматривали окружающую местность. Впереди им ничто не угрожало, там уже действовали танцы. Опасность могла уродиться только из флангов, где-то слева или дело. Туда танкисты, конечно, не имели возможности заворачивать, оставляя эти пространства фронтовым чернорабочим — пехоте.

Но и на флангах какой-то видимой опасности не было. Все больше светало. Тугой ветерок дул разведчикам лоскитною свежестью в разожженные лица. Читать далее →

Думал, что на слабых натолкнулся, ведь войны не хотят! А расшевелил, то и сам не советов. Приходится босиком скакать по ко-дючий чешской земле. Скачи, скачи, подзаборник, перемеряешь голыми пятами мир, то будешь знать, какой он широкий!

Не влезет ни в чью глотку! Что ты их агитируешь.ставил в укор Фоме Сагайда, шагая с Чернишем сзади бойцов, Ты же видишь, они еще к памяти не пришли. Разве я агитирую.возразил Хаецький.Я только толкователю, которая то есть наша правда: не трогай, так как совета себе не дашь.

На автостраде уже снова было людно. Из всех концов леса возвращались подразделы, разбуженные, разожженные, бодрые.

Будто не из утомительного боя выходили, а только это собирались в бой. Гнали косяками пленных, несли какие-то трофеи; громко торжествуя, волочили по земле фашистские знамена. Заседланные кони с налитыми кровью глазами еще схарапуджено метались по долине, носили по шоссе. Читать далее →

Легко взвесив на руках, Черниш выхватился из окопа. Навстречу ему из горба спускались несколько бийцив. разговаривая между собой. Один из них сдержанно стонало, все время умоляя воды.

Откуда.остановил Черниш переднего.

Из передовой. Раненные.

Оказалось, что все они из свежего пополнения, которое прибыло звечора в полк. Быстро вы.

Окопаться не дал, Как кресонув по всему берегу. Сейчас уже лучше — все окопались.

Читать далее →

Ком они нужны в такой шарварок? Не такое война списывала, спишет и это.Иона не скрывал от старшины своего презрения к ненавистной таре. Махнуть бы на нее рукой, и только и дела! Однако Фома стойко стоял на своему. Как то — махнуть рукой?

Как то — война спишет? Против такой бесхозяйственности взывало все его нутро.

Конечно, в такую пору людям не к пустым ящикам. Может, и в самом деле никто не обратил бы внимания на то, что он оставил свою тару где-то на произвол судьбы, а потом и совсем пришло в забвение бы, перекололось, Где пьют, дескать, там и льют! Но Фома не хотел проливать ни капли. Скверный то будет старшина, Иона, когда он хотя гвоздь разбазарит в этих иноземлях. Дома нам все согласится.

Я брошу, и пятый, и десятый — вот уже и эшелон имеешь! Тысяча вагонов наберется! Взвесь, сколько сюда леса пошло и сколько плотников работало, чтобы все это нам зготувати. Взвесь, в конце концов, сколько «огуркив» завод снова упакует в эту тару! Довольно уже паковать, демократически заявил бесса-рабець, война вон есть на исходе.

В человек.воскликнул Фома, укоризненно качая главой.А Япония?

Ты о ней забыл? Иона молча взялся швырять на телегу ящики, сгоняя на них свою злость. Читать далее →

Не читается Тани. Все рисуется ей степное лето, ольвииське небо широкое, под которым они будут с Богданом вместе, вдвоем. Сказочная Ольвия, месячные ночи, тихие лиманы — все там будет для них, для них. Неожиданное громыхание стрясонув дверь.

Богдан встал изумленно: Кто? И, еще не услышав ответа, бросился к забаррикадированной двери. Запомните этот миг! Навсегда запомните эту последнюю свою студенческую аудиторию на третьем этаже истфаку, где, вдершись сквозь забаррикадированную дверь, застало вас страшное, ошеломляющее слово: Война!

Новый Хасан? Халхин-Гол? Нет, это, видно, было что-то страшнише. В двери аудитории стоит неуклюжий, широкоплечий Степура их друг и однокурсник.

Читать далее →

На рысях проходил людными робичими окраинами, имея уже новая боевая задача, направляясь дальше на мероприятие. Рабочие еще разбирали последние баррикады, подводили поваленные трамваи. Женщины и дети с криком и проклятиями выгоняли за город толпы расстегнутых, одичавших посадников-швабов.

Чтобы не воняло фашистским духом в Золотой Праге! Чтобы не гнездилась здесь ненавистная тевтонская агентуры, А по крышам и чердакам домов дружно громыхали рабочие подростки в новых фуражках народной милиции. Упорно выискивали одиночных фашистских щуров, насквозь прочесывали родные окраины, радостно гремели оттуда полку: Наздар! Бруковиця звенит.

Летят и летят многочисленные ряды озаренных солнцем лиц, обветренных и загорелых, закаленных стужами и спеками. Летят впервые это увиденные Прагой и уже навеки ей родные, Видит она в большой гвардейской колонне и сурово настороженного Васю Багирова с древком в руках; и возбужденного Козакова, который со своей братвой уже успел побывать там, где другие побывают позднее; и майора Воронцова, что, осматривая бойцов, будто спрашивает самого себя: который из них его кровный, который ему найридни-ший? И каждого обнимает теплым взглядом, и каждым гордится, и каждого принимает за сына, А возле него скачет малый горячий Самиев на большом кону, Дальше — играет золотыми погонами новый комбат, который заступил Чумаченка, Пошатываются в седлах Черниш с Маковеем. Оба задумчивые, оба грозно пасмурные.

Читать далее →

Фома чувствует исключительность момента. Все это предполье, захламленное вооруженными валами войск, залитое утренним солнцем, поднятое сейчас над землей, как огромная трибуна с лесами и большой оврагами, с огневыми позициями и пехотинскими ячейками. Поднятое и виднеется ниньки всем государствам. Настороженная, грозная тишина запала вокруг. Лежит в извилистых берегах пехота, спокойная, определенная себя. Стоят в приярках артиллеристы и минометчики, с тагим видом, будто прошли уже с боями пивсвиту и стали это на последнем рубеже. Тихо так, что чуять даже, как передзвошоються жаворонки, повисши высокими звонками над нейтральной полосой.

Слушай, Фома, смотри, Фома! Не часто такие- бывает в жизни.

Читать далее →

Честь советского офицера не разрешала ему даты фашистам дорогу, уклониться от опасности. Следя за колонной, Самиев ждал сигнала капитуляции. Вот-вот совьется над передней машиной белое полотнище, Ведь оттуда уже выразительно видно, что дорога перехвачена, что она уже занята советскими войсками. Несколько броневиков и пикапов, перегоняя колону, мчатся балкой. Тупорылые, будто бульдоги, они носят под самым лесом, будто обнюхивают его. Может, это командование колонны едет капитулировать?

Вдруг передний броневик из хода сиконув по опушке. К нему присоединились другие. Танцы приводили хоботы пушек прямо на автостраду. Самиев, подскочив, как на пружинах, энергично махнул кулачком офицерам-артиллеристам: давай.

Читать далее →

С ревнивой внимательностью следил Маковей за Чернишем, который, призадумавшись, сидел напротив его. Мальчику не терпелось отгадать, за что же именно избрала и отметила Шура этот человека, смуглого, худого лейтенанта Черниша, а не кого-то другого? Чему она после Брянского, стольких обойдя, стольким дав отпор, остановилась именно на нем? За черные брови, за ясные глаза? Но же и Сперанський был как нарисованный.

За отвагу? Но же и Сперанський был храбрый! Нет, здесь что-то совсем другое, Наверное, есть в нем что-то такое, чего она искала в жизни. Что-то от Брянского! Избранник, С нежной завистью рассматривал Маковей Черниша.

Втайне ревновал его к Ясногорськои, но, даже ревнуя, не желал лейтенанту никакого бедствия. Любимый командир, отмеченный Ясногорською, не только не вызвал у Маковея неприязненные, а, наоборот, после своего успеха еще больше вырос в глазах телефониста. Так как к тем гидностей, что их имел лейтенант раньше, теперь приобщалась еще одна, особенно привлекательная, исключительная. Читать далее →